Она всматривалась в мальчика, и в этот миг мир вокруг словно сжался до одной-единственной точки. Эти глаза. Эта упрямая морщинка между бровями. Непослушный темный вихор на макушке. Перед Тамарой Викторовной стоял не просто ребенок — будто ожившее отражение ее старшего сына, Кирилла. Того самого мальчика, которого когда-то она собственными руками загнала в безвыходность.
— Кирилл… — еле слышно выдохнула она сорванным, чужим голосом и, не удержавшись, опустилась прямо на деревянные ступени.
— Я Кирилл! — радостно подтвердил малыш, совсем не понимая, что происходит. — А вы кто такая?
Вся ее прежняя надменность, привычная властность, злость, которой она столько лет прикрывала пустоту внутри, разом рассыпались, как пепел. Тамара Викторовна протянула к ребенку дрожащие руки. По ее лицу потянулись темные дорожки размазанной туши.
— Кирилл… Господи… мальчик мой… — прошептала она и попыталась прижать малыша к себе, захлебываясь тихими, беспомощными рыданиями.
Но в следующее мгновение между ней и ребенком встал мужчина. На крыльцо вышел Алексей — он появился из боковой двери дома и успел увидеть достаточно. Лицо его было неподвижным и жестким, словно вырубленным из холодного камня.
Он осторожно, без резкости, но с такой твердостью, что спорить было невозможно, отстранил мать от сына.
— Иди к маме, маленький, — спокойно сказал Алексей.
Марина мгновенно подхватила мальчика на руки, прижала к себе и, не оглядываясь, скрылась в доме.
Тамара Викторовна осталась на ступенях. Она смотрела снизу вверх на младшего сына, будто только теперь поняла, насколько далеко он от нее ушел.
— Алешенька… — всхлипнула она, снова потянув к нему руки. — Сынок, прости меня… Я ведь совсем одна осталась. У меня ничего нет. Пусти меня к себе. Я не буду мешать, честное слово. Буду молчать, помогать по дому, только разреши видеть внука… Он же мой Кирилл…
Алексей глядел на нее ровно, без прежней боли и без жалости. Перед ним сидела женщина, которая когда-то разрушила жизнь его отца, сломала старшего сына, а потом попыталась раздавить и его семью — ту самую семью, которую он сумел защитить лишь ценой долгих лет борьбы.
— Твой Кирилл умер тридцать лет назад, Тамара Викторовна, — произнес он медленно, будто вбивая каждое слово. — И умер он из-за тебя.
Женщина вздрогнула так, словно ее ударили по лицу.
— А этот мальчик — мой сын, — продолжил Алексей. — И я не позволю тебе снова появиться рядом с ребенком, чтобы отравлять ему жизнь своим ядом.
— Я другая стала! Я все осознала! — вдруг заголосила она, цепляясь за его одежду. — Не гони меня! Не оставляй на улице, Алексей!
Он аккуратно, но непреклонно высвободился.
— На улице ты не останешься, — сказал он. — Но в моем доме жить не будешь. На территории базы есть небольшой домик для персонала. Там размещаются сотрудники. Одно место свободно. Если хочешь остаться — будешь работать. Убирать коттеджи, помогать на кухне, выполнять обычные поручения. За зарплату. На еду и простую одежду хватит.
Тамара Викторовна застыла, судорожно втягивая воздух. Женщина, которая всю жизнь считала себя выше других, привыкла командовать, презирать и унижать, теперь должна была стать обслуживающим персоналом. Причем здесь — в доме невестки, которую она когда-то не считала за человека.
— Ты… — губы ее дрогнули, и в голосе на мгновение снова мелькнула прежняя гордыня. — Ты заставишь родную мать мыть за чужими людьми?
— Решай сама, — коротко ответил Алексей и повернулся к двери. — Дмитрий может сейчас отвезти тебя обратно на вокзал. Или берешь чемодан и идешь к сотрудникам. Рабочий день начинается в шесть утра. Если Марина когда-нибудь решит, что ты действительно изменилась, она, возможно, разрешит тебе иногда гулять с Кириллом. Но запомни: одно грубое слово, один намек на прежнее — и ты уедешь отсюда навсегда.
Он вошел в дом, оставив ее одну на крыльце.
Ветер шевелил золотые листья, тихо шурша ими по гравийной дорожке. Тамара Викторовна долго смотрела на свой дорогой кожаный чемодан — красивый, тяжелый и теперь совершенно никому не нужный, как и вся ее прежняя жизнь.
Потом она с трудом поднялась. Кости ломило, пальцы плохо слушались, но она все же взялась за ручку. Согнувшись под тяжестью багажа и еще большей тяжестью собственной расплаты, Тамара Викторовна медленно побрела по дорожке туда, где стояли серые домики для сотрудников.
