— Немедленно убирайтесь из моего дома! Чтобы я вас здесь больше не видела! — резкий, почти визгливый голос Тамары Викторовны ударился о высокие потолки старой киевской квартиры и вернулся гулким эхом, от которого тревожно дрогнули хрустальные подвески огромной люстры.
В просторной гостиной словно сгустился воздух. В нем смешались удушливые дорогие духи с тяжелой нотой пачули и острый аптечный запах успокоительных капель. Марина замерла возле дверного проема, до боли сжимая ремешок своей простой матерчатой сумки. Пальцы у нее заметно подрагивали, но она молчала. Только смотрела, как свекровь с показным достоинством поправляет на плечах шелковый платок и медленно опускается в старинное кресло.
— Мама, хватит устраивать сцену, — Алексей сделал шаг вперед и заслонил собой жену. В его голосе слышалась злость, которую он изо всех сил пытался удержать. — Марина — моя жена. И она ждет моего ребенка. Если ей в этом доме нет места, значит, и мне здесь оставаться незачем.
Тамара Викторовна резко выпрямилась. Маска слабой, обиженной женщины исчезла мгновенно. Взгляд стал холодным и острым, будто две тонкие льдинки.
— Ребенка? От этой провинциалки, которая не отличит рыбную вилку от десертной? — процедила она. — Ты Воскресенский! Твой дед был известным ученым, наша семья десятилетиями зарабатывала имя и положение! А ты привел сюда девицу из какой-то полесской глуши! Я не позволю запятнать нашу фамилию!
— Нашу фамилию? — Алексей коротко, горько усмехнулся и поднял свой чемодан. — Ту самую, ради которой отец отказался от собственной, лишь бы тебе угодить? Пойдем, Марина. Нам здесь больше нечего делать.
В этот момент из кабинета вышел Виктор Михайлович, отец Алексея. Он двигался медленно, шаркая тапочками по наборному паркету. Лицо у него было серым, нездоровым, дыхание — тяжелым и прерывистым. Дрожащей рукой он вцепился в ворот рубашки, словно ему не хватало воздуха.
— Тамара, что ты делаешь… — хрипло выговорил он. — Остановись. Ты же сама уничтожаешь все живое рядом с собой. Сначала Кирилл, теперь Алексей…
Услышав имя старшего сына, Тамара Викторовна на мгновение вздрогнула, но почти сразу высоко вскинула подбородок.
— Не смей впутывать сюда Кирилла! — сорвалась она на крик. — Я хочу для Алексея только лучшего! А если он решил сломать себе жизнь — пожалуйста, пусть катится куда угодно! Но ни одной гривны из семейных средств он не получит!
Алексей только устало покачал головой. Он взял Марину за руку — ее ладонь была холодной как лед — и твердо направился к выходу. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за их спинами с глухим ударом, будто окончательно отрезала их от этого душного, давящего прошлого.
На улице шел мелкий, колючий киевский дождь. Машины шуршали по мокрому асфальту, разрезая колесами лужи. Алексей обнял жену за плечи и накинул на нее свою куртку, стараясь укрыть от сырого ветра.
— Прости меня, Марина, — тихо сказал он. — Я понимал, что с ней непросто, но не думал, что она способна зайти так далеко.
— Мы выдержим, Леш, — Марина прижалась щекой к его плечу. — Самое важное — мы вместе.
Они нашли крошечную студию на городской окраине. Обои там местами вздулись пузырями, а из старых окон постоянно тянуло холодной сыростью. И все же для них эта тесная комнатка стала настоящим убежищем. Алексей соглашался на дополнительные смены в логистической компании и часто возвращался далеко за полночь. Марина брала заказы на переводы и часами сидела за шатким кухонным столиком, склонившись над ноутбуком.
Через три недели покой их маленького мира разорвал телефонный звонок. Виктор Михайлович, с которым Алексей изредка связывался тайком от матери, попал в больницу после тяжелого приступа. Организм не выдержал постоянного нервного напряжения. Спустя сутки его не стало.
Поминальный обед устроили в дорогом ресторане с приглушенным освещением и тяжелыми бордовыми шторами. Над столами висела вязкая, давящая тишина. Ее нарушал только тихий звон приборов о фарфор.
