— Андрей сейчас на работе. Я сама ему наберу.
— У тебя нет на это никакого права!
— Есть. Эта квартира принадлежит мне. Я купила её ещё до свадьбы, все бумаги оформлены как положено.
Наталья Сергеевна резко схватила телефон и принялась звонить сыну. До меня донёсся его голос в трубке: он коротко сказал, что сейчас приедет.
Примерно через час Андрей уже был в подъезде. Звонок прозвенел резко, будто с упрёком. Я открыла дверь.
— Марина, что ты устроила?
— Я не подписывалась быть сиделкой и прислугой для вашей мамы. Забирайте свои вещи. Оба.
— Ты серьёзно? Это какая-то шутка?
— Чемоданы стоят здесь. Замок я уже сменила.
Он перевёл взгляд на дверь, потом на новый замок, на сумки, затем на мать, которая устроилась на табуретке в коридоре и промокала глаза носовым платком.
— Марина, так нельзя. Мы же четырнадцать лет вместе прожили.
— Можно. И я уже это сделала.
— И куда нам теперь идти?
— У Натальи Сергеевны есть свой дом. Тот самый, с крыльцом. Вот туда и поезжайте.
Андрей стоял передо мной ссутулившись, совершенно потерянный. Он тёр переносицу до красноты, словно пытался стереть с лица происходящее.
— Ты ещё пожалеешь об этом.
— Возможно. Но точно не сегодня.
Он молча поднял оба чемодана. Наталья Сергеевна поднялась, поправила халат, а уже на пороге обернулась.
— Я тебе этого не забуду.
— Как хотите. Запоминайте.
Дверь за ними закрылась. Новый замок щёлкнул сухо и коротко.
Я осталась в прихожей одна. В квартире стало так тихо, что было слышно, как на кухне мерно капает вода из крана. Пальцы дрожали. Я прижала ладони к животу и медленно выдохнула — до самого конца, пока в груди не осталось воздуха.
На кухонном столе стояла чашка с недопитым чаем Натальи Сергеевны. Я вылила его в раковину, тщательно сполоснула чашку и поставила обратно на полку. Кривовато — руки всё ещё плохо слушались. Но это была моя полка. На моей кухне. В моей квартире.
К вечеру я сварила себе пельмени. Самые обычные, из магазина. Те самые, которые Наталья Сергеевна презрительно называла «отравой». Я съела двенадцать штук и запила их чаем из пакетика.
Кристина позвонила около девяти.
— Мам, Андрей мне написал. Говорит, ты его выгнала.
— Да.
— И его бабушку тоже?
— Да.
— Мам, ты просто огонь.
Я рассмеялась. Впервые за долгое время — свободно, не прислушиваясь к чужому недовольству за стеной и не оглядываясь на закрытую дверь.
Но ночью уснуть не получилось. Я лежала и смотрела в потолок, на люстру, на неподвижные тени. Не было храпа из соседней комнаты, не скрипела кровать, не бубнило бесконечное ток-шоу. Тишина была красивой. И одновременно пустой.
Минуло три недели. Андрей теперь живёт у матери, в её доме с тем самым крыльцом. Звонит каждый день, но я не отвечаю. Через Кристину передал, что «вспылил» и что Наталья Сергеевна «пообещала вести себя спокойнее». Соседкам она рассказывает, будто невестка выставила больную женщину на улицу посреди февраля. Про рынок, пакеты и мясо почему-то не упоминает.
Андрей приезжал два раза. Стоял под дверью и нажимал на звонок рядом с новым замком. Я не открыла. Во второй раз он сунул в почтовый ящик записку: «Давай поговорим. Я всё осознал». Четырнадцать лет не осознавал. А три недели без выглаженных рубашек — и просветление наступило мгновенно.
Я по-прежнему прихожу в мастерскую к восьми. Домой возвращаюсь к пяти. Готовлю себе то, что хочу. Ложусь в десять. Встаю не в половине шестого, а в семь. Руки всё так же исцарапаны стеблями, зато пальцы больше не пахнут чужим кремом для массажа.
В комнате, где жила Наталья Сергеевна, на стене остался след от иконки — тёмный прямоугольник на выцветших обоях. И запах тоже задержался: валериана вперемешку с карамельными конфетами. Через неделю, наверное, выветрится.
Перстень с аметистом она забрала. А тапочки оставила. Они стоят у двери — серые, продавленные, с чёткой вмятиной от её стопы. Я их не выбросила. Пусть пока будут. Как напоминание о цене, которую пришлось заплатить.
Семь месяцев я поднималась в половине шестого. Каждый день уходило по четыре часа на кисель, бульоны, массажи и её бесконечные капризы. А Андрей предложил мне оставить работу, чтобы я занималась этим уже круглые сутки. Замки я поменяла в тот же день.
Может, ему и стоило дать ещё один шанс. А может, четырнадцати лет шансов было более чем достаточно.
