Ведь каждый день по четыре часа растворялись в киселе, бульонах, растираниях и конфетах.
— Я ни на ком зло не вымещаю, — тихо сказала я. — Я просто вымоталась.
— Потерпи, — ответил Андрей. — Осталось совсем чуть-чуть.
Семь месяцев у него назывались «чуть-чуть». Я отвернулась к стене и зажмурилась.
На другой день я принесла домой срочный заказ: свадебную композицию из лилий и эустомы, тридцать стеблей. Заказчица попросила закончить её дома — в мастерской не оказалось подходящей высокой вазы. Я застелила кухонный стол, разложила цветы, отмерила ленту и принялась собирать букет.
Минут через тридцать из своей комнаты появилась Наталья Сергеевна. Она прошла по коридору вполне бодро, на собственных ногах; ладонью скользила по стене скорее для убедительности, чем потому, что не могла иначе.
— Что это за смрад? — бросила она, остановившись у кухонного порога.
— Лилии. Это заказ, свадебная композиция.
— Лилии на похороны носят. Убери немедленно.
— Наталья Сергеевна, это моя работа. Мне нужен всего час.
Она молча развернулась и ушла. Я глубоко вдохнула, стараясь не сорваться, и снова взялась за ленту.
Ещё минут через двадцать из прихожей донёсся резкий грохот. Я выскочила из кухни.
Композиция валялась на полу в коридоре. Ваза лежала на боку, вода расползалась по линолеуму мутной лужей. Стебли были переломаны, нежная эустома превратилась в мокрое месиво. Тридцать стеблей. Материала — на три тысячи двести гривен.
Наталья Сергеевна стояла в дверях своей комнаты.
— Задела нечаянно, — сказала она. — Мимо шла.
Я посмотрела на кухонный стол, потом на место, где валялась ваза. Между ними было метра три. Стол стоял вплотную к стене. Чтобы «нечаянно задеть», надо было сначала взять вазу, потом вынести её в коридор. То есть сделать это нарочно.
От моих рук пахло срезанной зеленью. Пальцы, как всегда после работы, были в тонких царапинах от стеблей. Я присела на корточки и начала собирать всё, что ещё можно было спасти. Лилии кое-как годились. Эустому пришлось выбросить.
Вечером я сказала Андрею:
— Твоя мама испортила мой заказ. На три тысячи двести гривен. Теперь мне придётся всё переделывать за свой счёт.
— Она же не специально.
— Она перенесла вазу из кухни в коридор. Это не случайность. Сначала взяла, потом понесла.
— Может, понюхать хотела.
Я достала телефон, открыла калькулятор и развернула экран к нему.
— Три тысячи двести гривен. Либо платишь ты, либо она.
Андрей долго смотрел то на цифры, то на меня.
— Ты сейчас серьёзно? Из-за каких-то цветов?
— Это не «какие-то цветы». Это моя работа, мой заработок и мои деньги.
Он заплатил. Без слов вынул деньги из кошелька и положил на стол. Зато вечером я прекрасно слышала, как Наталья Сергеевна жаловалась соседке по телефону:
— Невестка у меня торгашка. С родной свекрови деньги вытряхивает. За букет, представляешь?
Аметистовый перстень поблёскивал у неё на пальце, пока она прижимала трубку к уху.
В субботу я отправилась на рынок. Нужно было купить сухофрукты для компота: Наталья Сергеевна признавала только свежие, развесные, а магазинные пакетики презрительно называла «чистой отравой».
Я остановилась возле прилавка с курагой — и вдруг застыла.
Через три ряда от меня, у мясного павильона, стояла Наталья Сергеевна. Без палочки. Без чьей-либо руки под локтем. В своём зимнем пальто и сером шерстяном платке. Она оживлённо спорила с продавцом, тыкала пальцем в куски свинины и недовольно качала головой. Потом взяла пакет, сунула его в сумку и пошла дальше — быстро, ровно, уверенно, без малейшей хромоты.
Я так и стояла с пакетом кураги в руке, будто меня приклеили к месту. Больше полугода. Ежевечерний массаж. «Ножки не держат». «Подай тапочки, Мариночка, я до двери не дойду». А здесь — рынок в двух кварталах от дома, сумка с мясом и ни одышки, ни слабости, ни дрожащих коленей.
Вечером она снова лежала на диване. Ноги — на подушке. Постанывала тихо, привычно, почти по расписанию.
— Мариночка, разотри мне ножки. Гудят так, сил нет.
Я присела на край дивана и посмотрела на неё.
— Наталья Сергеевна, я сегодня видела вас на рынке.
Она даже не моргнула. Только перстень с аметистом качнулся на пальце.
— На каком ещё рынке?
— На Центральном. Вы покупали свинину. Стояли без палочки, ходили сами, торговались.
