На калитке оказался не её замок. Мария замерла с ключами в ладони и лишь через несколько секунд сообразила, что смотрит вовсе не на потемневшее железо, а на клочок бумаги, прижатый дужкой. На нём ровным почерком было выведено: «Открою сама. Т. С.»
Дача встретила её не привычным безмолвием, а чьей-то чужой заботливостью. И от этого стало неприятнее, чем если бы двор оказался совсем заброшенным.
Когда-то по утрам здесь пахло сырой землёй, укропом и чем-то тёплым, словно сам дом просыпался раньше людей. Мария помнила это слишком отчётливо, хотя не приезжала сюда почти восемь лет. В памяти всплывала мать: она выходила на крыльцо, набросив полотенце на плечо, щурилась от солнца и тут же замечала любую мелочь — покосившуюся створку, забытое у колодца ведро, кошачьи следы на подоконнике. В детстве Марию раздражала эта цепкая наблюдательность, мамино вечное умение видеть то, мимо чего другие проходили не глядя. Теперь она сама стояла перед калиткой и, ещё не ступив во двор, уже отметила облезлую зелёную краску, влажный песок в швах между плитами и аккуратные, почти ученические буквы на записке.
Соседка появилась бесшумно, будто всё это время ждала за кустами смородины.
— Не тяните, а то сломаете, — сказала она и, подойдя вплотную, спокойно вставила в замок свой ключ.
Женщина была невысокой — Марии едва до плеча, — но в её прямой, собранной осанке чувствовалось упрямство, совсем не дачное. Толстая седая коса тяжёлым жгутом лежала на спине. У левого виска темнела большая родинка. Выцветшая безрукавка была застёгнута до самой верхней пуговицы, хотя утро выдалось тёплым.
— Вы, значит, Тамара Сергеевна?
— А кто же ещё. Приехали, значит.
Это прозвучало не как вопрос, а как сухое подтверждение факта.
Калитка жалобно скрипнула, и этот звук будто подтолкнул Марию в спину. Она вошла во двор, где всё почему-то показалось меньше, чем в памяти: старая лавка под яблоней, рукомойник у стены, кривоватый столб с фонарём, который и при матери работал через раз. Даже бельевая верёвка висела там же, провисшая, как прежде. Только трава стала выше, а дом словно присел к земле — потемневший, низкий, тесный.
— Я думала, ключи у тёти Ольги, — произнесла Мария, опуская сумку на лавку.
— От дома — у Ольги. От калитки — у меня. Так удобнее было.
— Удобнее кому?
Тамара Сергеевна посмотрела на неё пристально, как смотрят на человека, который спросил совсем не то, что следовало.
— Дому. Пустой дом без присмотра оставлять нельзя.
Она сказала это буднично, без нажима. Но Марии стало не по себе. От влажных досок тянуло знакомой дачной пылью — терпкой, затхлой, как из старого шкафа, который давно не открывали. Она никогда не любила этот запах. От него пересыхало во рту и начинало мелко ныть в затылке. Мать называла это капризами: «Обычный домовой запах, чего ты кривишься?» А Мария всё равно морщилась.
Соседка уже поднималась на крыльцо.
— Воду я вчера открыла. Полы не трогала. Подумала, вы сами решите, что оставить, а что вынести.
— Спасибо.
— Пока не за что.
Мария подняла глаза. Но женщина уже толкнула дверь и вошла внутрь так уверенно, будто это был не чужой дом, а помещение, за которое она давно несла ответственность.
В комнатах стояла прохлада. Не свежесть, а именно дачная прохлада: холодные половицы, стены, удержавшие ночную сырость, занавески, в которых запах солнца смешался со старостью. На кухонном столе стояла эмалированная кружка с отколотым краем — белая, в синий горошек. Пара над ней уже не было, но чай, должно быть, ещё оставался тёплым.
Мария неторопливо сняла плащ, повесила его на спинку стула и коснулась пальцем клеёнки. Та неприятно липнула.
— Вы сегодня уже заходили?
— Заходила.
— Зачем?
— Записку оставить. Окна открыть.
Тамара Сергеевна отвечала без тени оправдания. Словно не допускала мысли, что на месте Марии другой человек уже рассердился бы. Но злости почему-то не возникало. Вместо неё появилось странное ощущение: будто она вошла в разговор, который начался задолго до её приезда.
На подоконнике всё ещё стоял тот самый глиняный горшок, где мать когда-то упрямо пыталась вырастить базилик. Ничего не вышло. Земля потом долго отдавала плесенью, но мать почему-то не убирала пустой горшок от окна. Мария с детства не понимала этой привычки — хранить рядом то, что не получилось.
— Дом продавать собираетесь? — спросила Тамара Сергеевна.
— Думаю, да. Скорее всего.
— Не торопитесь с решением.
— Я не из-за эмоций.
— Это заметно.
И опять в её голосе не было ни похвалы, ни укора. Просто наблюдение.
Мария подошла к окну. За стеклом, мутным от давних разводов, дрожал куст смородины. К сараю через двор тянулась узкая примятая дорожка в траве, будто туда ходили часто, хотя, кроме соседки, ходить было некому.
— Туда пока не ходите, — сказала Тамара Сергеевна у неё за спиной.
— Куда?
— В сарай. Без меня лучше не надо.
Мария обернулась.
— Почему?
— В дальнем углу пол подгнил.
— Только поэтому?
Женщина слегка склонила голову набок.
— А разве этого мало?
Ответ был самый обычный, хозяйственный. Но после него в комнате будто на миг повеяло холодом — как если бы кто-то нечаянно приоткрыл не ту дверь.
Дмитрий приехал ближе к полудню. В чистой рабочей куртке, с папкой под мышкой, он выглядел среди этого двора почти нелепо — как ноутбук на старой клеёнке с клубничным рисунком. Едва переступив порог, он заговорил о бумагах, кадастре, интересе к участкам в этом направлении. Мария сидела на краешке табурета, слушала и кивала там, где, как ей казалось, от неё ждали согласия.
— Сам дом, конечно, разумнее оценивать как старую постройку, — объяснял Дмитрий, раскладывая листы на столе. — Главная стоимость здесь в земле. Место неплохое, подъезд есть. Если не затягивать, можно закрыть всё довольно быстро.
Закрыть быстро. Удобная фраза. Будто речь шла не о дворе, где мать развешивала простыни и отмахивалась от ос, а о банковском счёте или ненужной папке с документами.
— Мне как раз и нужно без затяжек, — сказала Мария.
Дмитрий обрадовался голосом, хотя лицо осталось деловым.
— Тогда смотрите. Понадобятся подписи. И ещё желательно заранее убедиться, что потом никто из родственников не объявится с претензиями.
— Не объявится.
— Отлично.
Тамара Сергеевна в их разговор не вмешивалась. Она только поставила на стол тарелку с молодой картошкой и миску огурцов. От картофеля поднимался мягкий пар, пахло солью и укропом. Дмитрий продолжал говорить о цене, а Мария вдруг вспомнила, как в детстве обжигала пальцы, разламывая такую же горячую картофелину. Мать тогда сердилась не из-за еды — ей просто не нравилось, что Мария опять спешит.
— Вы давно здесь живёте? — спросил Дмитрий у соседки скорее из вежливости, чем из настоящего интереса.
— Всю жизнь.
— Значит, хорошо знаете это место.
— Место помнит больше, чем людям кажется.
