— Валентина Ивановна, откройте, пожалуйста. Егор плачет, у него варежка насквозь мокрая.
За дверью не последовало ни звука. Я крепче прижала сына к себе, а он беспокойно выворачивался на руках и тёр кулачком обветренное, покрасневшее лицо. Рядом переминалась Алина, ей тогда было три года. Она тянула меня за край куртки и тихо ныла:
— Мам, мне холодно.
На термометре у крыльца застыло минус двадцать пять. Я снова нажала на звонок. Внутри послышалось движение: тяжёлые шаги, шлёпанье тапок по деревянным половицам. Потом скрипнула табуретка. И опять — тишина.
Валентина Ивановна была дома. Это было ясно: в кухонном окне горел свет, из трубы поднимался дым, а сквозь щель в старой раме даже тянуло запахом жареного лука. Она не спала, не ушла, не заболела. Она просто решила не открывать.
Сергей в тот день поехал в райцентр за продуктами. Мы приехали на полтора часа раньше условленного времени: попался ранний автобус, а следующего пришлось бы ждать ещё два часа. Я подумала, что ничего страшного не случится. Всё-таки свекровь знала, что мы должны приехать. Но у Валентины Ивановны на этот счёт было своё мнение.
Минут через двадцать я позвонила ей на мобильный. Ответила она только после седьмого гудка.
— Валентина Ивановна, мы стоим у калитки. Дети уже замёрзли.
— Я вас не приглашала, — произнесла она спокойно, без раздражения, почти официальным тоном, будто диспетчер в справочной. — Сергей приедет — он и впустит. Это мой дом, значит, и порядки здесь мои.
Эти слова я запомнила надолго. На целых восемь лет.
У калитки мы простояли сорок минут. Егору тогда исполнился всего год. Он плакал так долго, что голос стал сиплым. Я расстегнула куртку, спрятала его под свитер и грела собой, как могла. Алина присела на корточки возле забора и уже не жаловалась — просто молчала. Кончики пальцев у неё побелели. Я сняла с себя шарф и обмотала им её руки. По двору тянуло колючую позёмку, снег набивался в капюшон, ветер пробирал до костей.
Когда Сергей наконец подъехал и открыл ворота, Валентина Ивановна сидела в тёплой кухне за накрытым столом и пила чай с вареньем. Малиновым. Я почувствовала этот сладкий запах сразу, едва переступила порог.
— Ну что встали? — она окинула нас взглядом, словно мы были не семья, а курьеры, опоздавшие с доставкой. — Раздевайтесь. Только обувь сразу снимайте, я полы вымыла.
Я ничего не сказала. Сняла с Егора промокшую варежку, потрогала его пальцы — холодные, красные, они даже не сразу согнулись. Алину трясло мелкой дрожью, нижняя губа у неё подрагивала. Сергей стоял рядом и молчал. Когда дело касалось его матери, он почти всегда выбирал именно это — молчание.
В ту же ночь Егор разболелся. Температура поднялась до тридцати восьми и семи. Я просидела возле него до четырёх утра, меняла компрессы, поила водой, слушала его хриплое дыхание. Валентина Ивановна спокойно спала за стеной, в соседней комнате.
Утром я сказала Сергею всего одну фразу. Не кричала, не умоляла, не устраивала сцен. Просто произнесла:
— Если такое повторится ещё хоть раз, к ней мы больше не поедем. Никогда.
Он кивнул, но ответить ничего не смог. Только провёл ладонью по затылку — так он делал всегда, когда не знал, как выкрутиться и что сказать. А Валентина Ивановна в другой комнате включила телевизор на полную громкость и делала вид, будто вчерашнего дня просто не было.
Но Валентина Ивановна быстро придумала другой способ вмешиваться в нашу жизнь. Она стала приезжать к нам сама.
Первый раз она появилась спустя две недели после той морозной истории. Без звонка, без предупреждения, без единого вопроса, удобно ли нам. Я открыла дверь и увидела её на пороге: в нарядной блузке с перламутровыми пуговицами, с сумкой в руке и с плотно сжатыми губами.
— Посмотрю, как вы тут устроились.
За год она приезжала ровно двенадцать раз. Каждый её визит превращался не в гости, а в настоящую проверку. Она распахивала холодильник и начинала считать. Только считала она не продукты, а наши деньги.
— Это ещё что за сыр такой? Четыреста рублей за кусок? Сергей не столько получает, чтобы ты бри домой таскала.
На самом деле это был самый обычный «Российский» за сто восемьдесят. Но Валентине Ивановне нравилось подсчитывать мои расходы. Она всё фиксировала. У неё был маленький блокнот с цветочками на обложке — однажды он выпал из её сумки, и я успела увидеть страницы. Там аккуратным почерком, синей ручкой, были выведены столбцы: «масло — 150», «курица — 320», «Марина купила сапоги???».
Три вопросительных знака. Сапоги стоили две тысячи восемьсот. Зимние, купленные на распродаже. Мои старые протекали уже вторую зиму, а стельки внутри окончательно расклеились.
Она не ограничивалась холодильником. Проверяла шкафы. Заглядывала в ванную и пересчитывала флаконы с шампунем. Ходила по комнатам, трогала вещи, будто была ревизором в казённом учреждении. Как-то раз она подняла с пола куклу Алины, повертела её в руках и бросила обратно.
— Опять игрушки валяются. Ты вообще детьми занимаешься? Или только на работу бегаешь?
— Валентина Ивановна, Алина играла здесь десять минут назад, — я старалась держать голос ровным. — Она маленький ребёнок.
— У меня Сергей в три года сам за собой убирал. И без всяких напоминаний. Так что, может, вопрос не в ребёнке, а в матери.
Я тогда работала координатором проекта в строительной компании. Выходила из дома в семь тридцать утра, возвращалась около шести вечера. Забирала Алину из садика, Егора — от няни. Няня обходилась в четырнадцать тысяч в месяц, почти половина моей зарплаты. Потом я готовила ужин, занималась детьми, стирала, гладила, раскладывала вещи. Ложилась в одиннадцать, вставала в шесть. В выходные — уборка, заготовка еды на неделю, прогулки и детская площадка.
Но для Валентины Ивановны я всё равно оставалась «слишком простой». Она говорила это Сергею, когда была уверена, что я не слышу. Я стояла в коридоре, они сидели на кухне, и её голос прекрасно проходил через неплотно прикрытую дверь.
— Сергей, ты ведь мог выбрать лучше. Нормальную мог найти. А эта кто? Координатор какой-то. Даже должность человеческим языком не произнесёшь.
— Мам, хватит, — устало сказал Сергей.
— Что значит хватит? Я правду говорю. Ты у меня красивый, и я всегда считала, что рядом с тобой должна быть совсем другая женщина.
