Я понимала это и без Ольги. За эти годы у меня накопилось достаточно собственных доказательств.
Шесть раз подряд Новый год проходил мимо меня — точнее, мимо нашего дома. Валентина Ивановна ни разу не позвала нас к себе всей семьёй. Шесть раз Сергей собирался и ехал к матери один, а я оставалась с детьми в квартире и смотрела, как за окном уже в пять вечера сгущается зимняя темнота.
Объяснение у Валентины Ивановны всегда было предельно простым:
— Я сына приглашаю. Тебя — нет. Детей, если хочешь, можешь отправить.
Но я не хотела. После тех сорока минут на морозе — уже не хотела. И, если честно, не могла.
Сергей всё равно ездил. Каждый год. Возвращался поздно, тихий, с пакетом, где лежали остатки её пирога или какого-нибудь салата. Ставил это на кухонный стол и молча уходил в комнату. Я не спрашивала, что именно мать говорила обо мне в тот вечер. Смысла не было. Ответ я знала заранее.
Никита, младший сын Валентины Ивановны, всегда занимал в её сердце особое место. Сергей был старшим: взрослым, надёжным, работающим, семейным. На него можно было опереться, с него можно было требовать, ему можно было звонить, когда что-то сломалось или понадобились деньги.
А Никита… Никита был «непутёвый», но зато, как она любила повторять, «душевный» и «ласковый».
Он появлялся у матери примерно раз в месяц. Приезжал ненадолго и почти всегда уезжал не с пустыми руками. Валентина Ивановна давала ему деньги. Из пенсии, из отложенного, из тех сумм, которые Сергей переводил ей каждый месяц с самого начала нашего брака. Пять тысяч — стабильно, без напоминаний, год за годом. Шестьдесят тысяч в год. За двенадцать лет — семьсот двадцать тысяч. И какая-то часть этих денег регулярно оседала у Никиты.
— Он ещё поднимется, — говорила она. — Ему просто нужно немного времени.
Времени прошло пятнадцать лет. Никита так и не поднялся.
О кредите я узнала от Сергея. В тот вечер он пришёл с работы таким серым, будто весь день простоял под мокрым февральским небом. Зашёл на кухню, сел за стол, налил себе воды прямо из-под крана и несколько минут не произносил ни слова.
Я резала лук для супа и ждала. Уже по его лицу было понятно: случилось что-то серьёзное.
Наконец он сказал:
— Никита оформил кредит. Под залог маминой квартиры.
Нож застыл у меня в руке. Я аккуратно положила его на разделочную доску, вытерла пальцы полотенцем и только потом спросила:
— Какая сумма?
— Миллион двести. Он восемь месяцев ничего не платил. Банк забрал квартиру.
Миллион двести тысяч. Восемь месяцев просрочки. И квартира, в которой Валентина Ивановна прожила тридцать один год.
Двухкомнатная, на третьем этаже, с маленьким балконом, где летом сушилось бельё, а зимой стояли банки с вареньем. Та самая квартира, дверь которой она когда-то не открыла мне в лютый мороз. Та самая лестничная площадка, где на уличном термометре было минус двадцать пять.
— Она знала, что подписывает? — спросила я.
Сергей устало провёл ладонью по лицу.
— Говорит, нет. Говорит, Никита попросил поставить подписи, а она не стала читать.
Не стала читать.
Валентина Ивановна, которая могла записать цену моего сыра в блокнот до последней копейки, не удосужилась прочитать документы на собственную квартиру. Потому что это был Никита. Ему можно было верить. Он ведь «ласковый».
На следующий день Сергей поехал к матери. Вернулся ещё более подавленным. Долго стоял в прихожей, даже обувь не снимал. Потом, глядя куда-то в пол, произнёс:
— Она просит пожить у нас. Ненадолго.
Я посмотрела на него. Он на меня — нет. Его взгляд упирался в угол прихожей, туда, где стояла полка для обуви. Будто там можно было найти ответ.
— Нет, — сказала я.
— Марина, ей идти некуда. Никита трубку не берёт. Подруг у неё не осталось, ты же знаешь. Она со всеми переругалась. С Галиной Михайловной — из-за забора. С Ириной — из-за сливы. С соседкой Татьяной — из-за шума.
— Восемь лет назад мне тоже было некуда идти, — тихо ответила я. — С годовалым ребёнком на руках. На морозе. Сорок минут. Она об этом помнит?
Сергей ничего не сказал. Снял ботинки, поставил их на полку и ушёл в комнату. Дверь за ним закрылась. Через стену я слышала, как он с кем-то разговаривает по телефону — почти шёпотом. Конечно, с ней.
Через три дня Валентина Ивановна стояла на нашем пороге.
Выглядела она уже не так, как раньше. Не было ни нарядной блузки с перламутровыми пуговицами, ни привычной жёсткой осанки хозяйки положения. На ней была старая поношенная куртка, у воротника болталась оторванная петелька. В руке она держала большую клетчатую сумку — такую берут на рынок или в дорогу, когда собирают всё самое необходимое.
Губы по-прежнему были плотно сжаты, но подбородок чуть заметно дрожал. Руки покраснели, кожа на них потрескалась. Не от работы — скорее от нервов.
— Марина, — сказала она.
Ни «здравствуй», ни «прости», ни хотя бы попытки начать иначе. Просто моё имя.
— Мне негде жить.
Рядом с ней стоял Сергей. Он смотрел на меня тем самым взглядом, который я за годы брака выучила до мелочей: «Потерпи. Ну пожалуйста. Ради меня. Ради детей. Ради семьи. Только не заставляй меня выбирать».
Я впустила её.
На одну ночь.
Я отдала ей комнату Алины. Алина легла со мной, свернулась под боком клубочком и почти сразу уснула. Валентине Ивановне я постелила чистое бельё, поставила чайник, положила полотенце на край кровати.
Потом она сидела на кухне за тем самым столом, за которым когда-то считала стоимость моего сыра, моих зимних сапог, моего шампуня. Пила чай маленькими глотками и молчала. Блокнота с цветочками при ней в этот раз не было.
Я напротив не села. Ушла в комнату.
До трёх часов ночи я лежала без сна и смотрела в потолок. По нему медленно ползли полосы света от машин, проезжавших под окнами. Алина ровно дышала рядом. Егор тоже спал у себя — я заглядывала к нему около часа ночи. Сергей спал. Валентина Ивановна, наверное, тоже.
Не спала только я.
В шесть утра я поднялась. Сварила детям кашу. Собрала Алину в школу: портфель, сменную обувь, бутерброд. Егор оделся сам, уже без напоминаний.
Потом я нашла в телефоне номер социального центра на Лермонтова. Адрес я знала по работе: полгода назад наша фирма сдавала объект в двух кварталах оттуда, и я сама возила документы. Я позвонила, уточнила, есть ли свободное место. Место было. Одноместная комната, трёхразовое питание.
После этого я вызвала такси.
Когда Валентина Ивановна вышла из комнаты, она уже была одета.
