— Марина, мама просит сварить кисель. Только не такой жидкий, как вчера, а погуще, нормальный.
В половине шестого утра я уже стояла у плиты. За окном висела густая февральская темень, словно ночь и не собиралась отступать. На столе теснились три кастрюли: овсянка на воде, несолёный куриный бульон и компот из сухофруктов. Теперь к этому списку добавлялся ещё и кисель.
Андрей устало провёл пальцами по переносице и вышел, даже не дождавшись, что я отвечу. Так происходило каждое утро с того дня, как его мать поселилась у нас: он появлялся на кухне, озвучивал новую просьбу и исчезал. Будто передал заказ и снял с себя ответственность.
Наталья Сергеевна оказалась в нашей квартире в ноябре. Она поскользнулась на крыльце своего дома, сильно ушибла ногу, почти месяц пролежала в больнице, а потом её выписали. Тогда Андрей сказал: «Всего на пару недель, пока она немного восстановится». Я не стала спорить. Всё-таки четырнадцать лет в браке — не чужие люди. Эту квартиру я купила ещё до свадьбы, продав родительский дом, но Андрей всегда чувствовал себя здесь хозяином. Прописан он, правда, оставался у матери и за все годы так ничего не переоформил. И всё же его маму я приняла.
Две недели незаметно растянулись до месяца. Потом месяц превратился в три. А три — в семь. Наталья Сергеевна устроилась основательно. Ей отдали комнату Кристины, моей дочери от первого брака, которая два года назад съехала жить отдельно. Свекровь разложила на полке свои маленькие иконки, накрыла тумбочку кружевной салфеткой, а на пальце постоянно вертела массивный старинный перстень с аметистом в потемневшей оправе. Вертела его и раздавала указания.
Однажды я специально подсчитала, сколько времени уходит на её обслуживание. Получилось четыре часа в день. Завтрак занимал минут сорок: Наталья Сергеевна соглашалась есть только свежее и непременно в моём присутствии. Обед растягивался почти на час, потому что ей требовались суп, второе и обязательно что-нибудь сладкое. Ужин — ещё сорок минут. Между едой следовали чаепития строго по расписанию: в десять, в двенадцать, в два и в четыре. А вечером нужно было делать массаж ног. Она жаловалась, что без него ноги «гудят» и уснуть невозможно.
Я работала флористом. У меня была своя небольшая мастерская на Проспектной — всего два рабочих стола, тесное помещение, но своё. Из дома я уходила к восьми утра, возвращалась около пяти. И сразу начиналась другая работа — домашняя, бесконечная.
В тот вечер Наталья Сергеевна сидела в кресле перед телевизором. Ток-шоу орало на всю квартиру, но, когда я вошла, она даже головы не повернула.
Я поставила перед ней тарелку: гречка, котлета и подлива. Котлету я лепила из фарша, который сама перекрутила утром, потому что магазинный фарш Наталья Сергеевна есть отказывалась.
Она ткнула вилкой в котлету, потом наклонилась и подозрительно понюхала еду.
— Это что такое?
— Котлета, — спокойно ответила я.
— Пересушенная. И гречка у тебя разлезлась. Не крупа, а какой-то клей.
Я ничего не сказала. Просто забрала тарелку и понесла её обратно на кухню. Андрей стоял возле холодильника и пил кефир прямо из пакета.
— Мама сказала, что невкусно, — сообщил он, будто я этого не слышала.
— Я в курсе.
— Может, завтра сделаешь пюре? Она пюре любит.
— Андрей, я сегодня поднялась в половине шестого. Сварила ей завтрак, приготовила обед, полдник и ужин. Четыре приёма еды за один день. Котлету я сделала из свежего мяса, а не из полуфабриката. Если ей что-то не по вкусу, пусть скажет конкретно, чего хочет, — завтра приготовлю.
Он снова потер переносицу.
— Не начинай. Мама болеет.
— Болеет? Андрей, её выписали четыре месяца назад. Она сама ходит по квартире. Я лично видела, как она ночью шла на кухню за конфетами, когда решила, что я сплю.
— У неё восстановительный период. Врач же говорил.
— Какой врач? Она уже три месяца ни у одного врача не была.
Андрей допил кефир, сжал пустой пакет и швырнул его в мусорное ведро. Не попал. Пакет упал на пол. Он даже не наклонился, чтобы поднять, просто вышел из кухни.
Поздно ночью, когда мы уже легли, Андрей повернулся ко мне в темноте.
— Мама плакала. Из-за этой котлеты. Говорит, ты на ней зло вымещаешь.
Я лежала на спине и смотрела в потолок. Круглая люстра висела над нами тусклая, запылённая; я давно не успевала её протереть, потому что на обычную жизнь у меня уже почти не оставалось ни времени, ни сил.
