Я всё-таки включила чайник и долго смотрела, как в узком окне темнеет двор. В моей новой кухне — одно единственное окно, простой стол, табурет и одна чашка. И, как ни странно, этого оказалось достаточно.
Спустя неделю на пороге появилась Тетяна. Каким образом она разузнала адрес — понятия не имею. Наверное, через общих знакомых. На руках у неё был Артём, раскрасневшийся от слёз. Он всхлипывал и тёр лицо о её плечо.
— Оксана Петровна, — начала она, и голос её звенел от напряжения, хотя глаза оставались сухими. — Вы хоть понимаете, что натворили? Ребёнок не может понять, куда исчезла бабушка. София каждый вечер рыдает. Олег почти не спит. Мы в панике — нам некуда идти, таких денег у нас нет. Вы нас просто добили.
Я молча рассматривала её: дорогая куртка, аккуратный маникюр, брендовая сумка — наверняка дороже моей двухмесячной пенсии.
— Раз уж пришла — заходи, — спокойно ответила я. — Чай заварю.
— Мне не до чая! Отмените сделку!
— Это невозможно.
— Тогда помогите с арендой. Хоть на полгода! Вы же получили шесть миллионов!
Я перевела взгляд на Артёма. Он уже не плакал, только тяжело сопел. Два с половиной года… Конечно, он меня помнил. Я его нянчила с рождения. В груди неприятно кольнуло. На мгновение.
— Тетяна, — сказала я ровно, — шесть лет я отдавала всю свою пенсию в общий бюджет. Это миллион триста. Шесть лет сидела с детьми бесплатно. Если считать по обычным расценкам — это ещё примерно два с половиной миллиона. Ремонт в моей квартире я оплатила сама — семьсот тысяч. В сумме выходит около четырёх с половиной миллионов. При желании можем сложить на калькуляторе.
Она замолчала.
— Но я не прошу вернуть эти деньги. Я просто вернула себе своё. Квартиру, которую мы с Романом купили в девяносто пятом. Ту самую, где он прожил последние годы. Я впустила вас туда временно. Помнишь?
— Вы бессердечная, — тихо выдохнула она.
— Нет. Я всего лишь перестала соглашаться быть обузой. Это разные вещи.
Тетяна резко развернулась и направилась к лифту. Артём по-прежнему дремал у неё на плече.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней лопатками и постояла так несколько минут. Потом вернулась на кухню и налила себе чай.
Прошло два месяца.
Олег снял однокомнатную квартиру на Троещине в Киеве — дорога до его работы теперь занимает почти час. Тетяна отправила мне длинное сообщение в WhatsApp: я разрушила семью, у них всё валится из рук, София начала грызть ногти, Олег по вечерам прикладывается к бутылке. В конце было: «Это вам ещё аукнется, Оксана Петровна. Такое не забывается».
Я ничего не ответила.
Внуков ко мне не привозят. Ни одного раза. Олег позвонил лишь однажды — попросил в долг двести тысяч гривен. Я отказала. Сказала: «Олег, я же обуза. А у обузы денег не водится». Он молча отключился.
А я живу в своей студии. Хожу по полу в мягких тапочках. На подоконнике цветёт герань — купила её в «Эпицентре» на следующий день после переезда. На стене висит фотография Романа. В шкафу — одна тарелка, одна чашка, одна ложка. И мне хватает.
Утром варю кофе в турке. Настоящий. Шесть лет пила растворимый, потому что «мам, ну не греми ты своей туркой в семь утра, детей разбудишь».
Вечером смотрю сериалы — любые, какие захочу. Не бесконечную «Свинку Пеппу».
По субботам хожу в бассейн. Абонемент стоит две тысячи гривен в месяц. Раньше на это «не было возможности» — деньги нужнее были Софии на английский.
Я позволяю себе спать до восьми.
За это время я сбросила четыре килограмма.
И всё чаще ловлю себя на том, что улыбаюсь — просто так, стоя у плиты.
Иногда среди ночи просыпаюсь и думаю об Артёме. О том, как он прижимался ко мне, когда температурил. Как лепетал своё «баба Окса». В груди становится тяжело. Лежу в темноте и почти набираю номер — сказать: приезжайте, я всё забуду, всё прощу, снова буду рядом.
Но в памяти всплывает одно-единственное слово, брошенное за большим столом, когда на мне был тот самый передник с подсолнухами.
Я переворачиваюсь на другой бок и засыпаю.
Вчера позвонила Анна, спросила, как я живу. Я ответила — нормально. Она помолчала и осторожно спросила:
— Оксан, ты не жалеешь? Всё-таки сын, внуки. Родная кровь.
Я подумала и сказала:
— Жалею только об одном — что не решилась на это пять лет назад.
Положила трубку и пошла поливать герань.
И всё же думаю теперь, девочки: правильно ли я поступила? Дети ведь ни в чём не виноваты. Олег — какой ни есть, а мой сын. А я одним решением выставила их из квартиры, будто бездомных котят.
Должна ли «обуза» молчать до конца? Или у неё есть право хотя бы раз сказать: «Хватит»?
Что скажете?
