Я действительно впервые держала в руках такие деньги — не на бумаге, не в чужих отчётах, а на собственном банковском счёте.
Пока шло оформление, Анна подыскивала для меня жильё. В итоге остановились на студии в Новокосино: двадцать семь квадратных метров, свежий дом, пятый этаж, окна выходят на восток. Цена — три миллиона двести тысяч. Квартира уже с ремонтом, заезжай и живи. Ключи обещали передать через неделю после сделки.
После покупки у меня оставалось ещё три миллиона шестьсот тысяч.
— Это твой запас, — сказала Анна. — На нормальную жизнь.
На ту самую жизнь, которой у меня, если честно, давно уже не было.
За всё это время Олег ни разу не позвонил. Тетяна написала только однажды — через несколько дней после моего ухода: «Оксана Петровна, вы где? Артём заболел, нам нужна ваша помощь». Я прочитала сообщение и отложила телефон. Через пару дней пришло второе: «Это уже ненормально. Мы переживаем». Я снова промолчала. На третьей неделе объявился Олег: «Мам, хватит обижаться. Тетяна на нервах, я тоже. Возвращайся, поговорим».
Я посмотрела на экран и убрала телефон в сумку.
Поговорим…
Я столько лет ждала разговоров. Ждала простого «спасибо». Не за суп и не за выглаженные рубашки, а просто — «спасибо, мама». Восемь лет подряд на дни рождения и Новый год я надеялась хотя бы на букет. Ни разу не принесли. Тетяна обычно отмахивалась: «Ну вы же своя, какие ещё цветы? Цветы — это гостям».
Своя.
Очень удобное слово. Им легко прикрыть всё — и любовь, и пренебрежение.
В день моего переезда Анна отправила Олегу заказное письмо. Так требовал закон: уведомление о смене собственника и официальное требование освободить жильё в течение тридцати дней.
Он позвонил через час после получения.
Я стояла в прихожей своей новой квартиры — небольшой, светлой. На вешалке висела одна-единственная куртка, под ней — мои тапочки. В углу — зонт. Ничего лишнего. Всё моё.
Телефон завибрировал.
— Мама… — голос у него был натянутый, будто через силу. — Что это за письмо? Какой ещё новый владелец?
— Олег, квартира на Профсоюзной принадлежала мне. Я её продала.
Повисла пауза.
— Ты серьёзно? Это шутка?
— Нет.
— А мы? А дети? Ты нас что, выставляешь?
— У вас есть месяц. Всё официально.
— Мам! — он уже не сдерживался. — София только школу начала рядом! Артём в сад ходит через дорогу! У нас работа, обязательства! Ты вообще понимаешь, что делаешь?
Я посмотрела в окно. Во дворе — пустая детская площадка, молодая берёза с жёлтой листвой. Тихо.
— Олег, — сказала я ровно. — А когда ты при гостях назвал меня обузой, ты понимал, что говоришь?
Он замолчал.
— Да это просто слово… Я не то имел в виду! Ты из-за этого?
— Не из-за одного слова. Из-за шести лет.
— Давай спокойно обсудим! Приезжай, сядем, поговорим. Тетяна извинится. Я извинюсь. Мы всё решим. Ты же мать!
— Матерью я была. Потом стала домработницей. А вчера ты объявил меня обузой. Обузы, Олег, не принимают решений за чужим столом. Они тихо уходят и живут отдельно.
— Мама…
— Тридцать дней. Как положено по закону.
— Ты хоть осознаёшь, что творишь? Ты бабушка! Ты Софию на руках носила, Артёма купала! Как ты людям в глаза смотреть собираешься?
— В зеркало, — ответила я. — И без передника.
— Это подло! Через риэлтора, письмом! Ты хоть раз прямо сказала, что тебе плохо?
Я невольно усмехнулась.
— Говорила, Олег. И не один раз. Просто ты слышал меня только тогда, когда спрашивал: «Какой борщ варить?» Когда я пыталась сказать, что устала, ты отвечал: «Потерпи, ты же мама». Вот я и терпела.
— Я в суд подам! Это моральный вред!
— Подавай. Документы оформлены безупречно. Закон на моей стороне. А моральный вред у нас с тобой общий. Только я его копила годами, а ты столкнулся с ним впервые.
Я завершила вызов.
Посмотрела на свои руки — шестьдесят семь лет, пигментные пятнышки, тонкое обручальное кольцо, которое я ношу уже три десятка лет. Этими руками я купала его младенцем, катала коляску по аллеям, промывала разбитые коленки. Этими же руками подавала блюда на его юбилее.
Теперь в этих ладонях лежали ключи от моего собственного жилья.
Я аккуратно опустила их в карман старого передника с подсолнечниками и вдруг поняла, что впервые за долгое время чувствую не вину, а спокойствие.
