От его последних слов у меня словно перехватило дыхание. Даже не из-за смысла — поразила интонация. Он произнёс это так спокойно, будто пересказывал давно известную истину.
— И что ты сказал? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Ответил просто: «Разбирайся сама. И нам не звони, пока не осознаешь, что сделала».
После этого в доме установилась странная тишина.
Телефон Тараса молчал. Галина не выходила на связь — то ли затаила обиду, то ли решила выдержать паузу. Я невольно прислушивалась к каждому шороху, к вибрации мобильного, к шагам на лестнице. Будто ожидала продолжения бури.
На пятый день позвонил его брат — Богдан. Он жил в другом городе, пересекались мы редко.
— Тарас, ты что там устроил? Мама мне целый час плакала в трубку.
— Скажи ей: когда начнёт уважать мою жену — тогда и поговорим.
— Да брось ты, из-за каких-то полотенец сыр-бор…
— Не из-за полотенец, Богдан. Из-за двадцати лет, в течение которых я делал вид, что ничего не происходит. Всё. На этом закончим.
Он резко завершил разговор и какое-то время смотрел в одну точку, потом перевёл взгляд на меня.
— Странное чувство, — признался он. — Словно таскал тяжёлый чемодан всю жизнь и только сейчас понял, что его можно поставить на землю.
Через две недели Галина всё же объявилась.
Позвонила не мне — Тарасу. Но он включил громкую связь, и каждое слово отчётливо звучало в комнате.
— Сыночек, ты совсем обо мне забыл… Я тут одна, никому не нужная…
— Мам, мы договорились. Ты знаешь, что нужно сделать.
— О чём ты вообще?
— Попросить прощения у Оксаны.
В ответ — долгая пауза. Густая, вязкая.
— За что мне извиняться? За правду?
Тарас посмотрел на меня. Я едва заметно покачала головой: не вмешивайся, пусть всё идёт как идёт.
— Тогда не звони, — спокойно сказал он.
— Тарас!
— Пока не будешь готова — не звони.
Он отключил телефон.
То лето стало для нас другим. Впервые за два десятилетия мы не поехали к свекрови ни на один праздник. Вместо этого отправились в Карпаты — на небольшую базу отдыха у озера. Катались на лодке, жарили хлеб на костре, ночевали в деревянном домике с видом на воду. Тарас терпеливо показывал мне, как забрасывать удочку, и я вдруг поймала себя на том, что смеюсь — по-настоящему, громко, до слёз.
Однажды вечером мы сидели на веранде и наблюдали, как солнце медленно тонет за горами.
— Оксана, — сказал он тихо, — я всё думаю… как ты выдержала столько лет?
— Я любила тебя. Не хотела разжигать конфликты. Всё надеялась, что она когда-нибудь изменится.
— Двадцать лет…
— Двадцать лет я ждала, что однажды получу от неё нечто иное. Книгу. Платок. Самую простую вазу. Да хоть что-нибудь — только не очередные полотенца. Чтобы понять: она видит во мне человека, а не бесплатную помощницу.
Он долго молчал, а потом едва слышно произнёс:
— Прости, что так долго ничего не замечал.
— Ты не был слепым. Ты просто был сыном, который любит свою мать. Это естественно.
— Было естественно. А теперь я прежде всего муж, и обязан защищать тебя.
Осенью у Галины случился сердечный приступ. Приезжал врач, назначил покой и запретил волноваться.
Тарас навещал её ежедневно. Я оставалась дома — не из обиды. Просто понимала, что не смогу смотреть ей в глаза.
Через неделю он вернулся позже обычного. Усталый, осунувшийся.
— Она хочет тебя видеть.
— Меня?
— Сказала, нужно поговорить.
Я почти не спала той ночью. Переворачивалась с боку на бок, перебирая в памяти все годы. Полотенца. Пироги. Бесконечные рассказы про соседку Ларису и её внуков. Рубашки, сложенные «не так». Борщ «слишком густой». Слова, которые я глотала, молчание, копившееся внутри, как тёмная вода за плотиной. Когда плотину прорвало, оказалось, что в ней давно яд.
К утру я приняла решение — поеду.
В её комнате стоял тяжёлый, застоявшийся запах. Галина лежала на диване под пледом, казалась уменьшившейся, словно съёжилась за это время. Увидев меня, она приподнялась, опершись на подушки.
— Пришла…
— Да.
Я устроилась на стуле у окна. Смотрела не на неё — на дерево за стеклом, уже тронутое ранними холодами.
— Тарас сказал… ты знаешь. Про полотенца. И про то, что я тогда наговорила.
— Знаю.
Она помолчала, перебирая край пледа пальцами.
— Ты обиделась?
