— Оксана Ильинична, зачем вы убрали мою кофемашину? — договорила я, перекрывая пронзительный свист чайника.
— Да она же жрёт электричество без меры! — махнула рукой свекровь, с таким усердием скобля столешницу жёсткой губкой, будто счищала несуществующую грязь. — Обычный чайник куда практичнее. И вообще, я на кухне порядок навела. К чему вам целая батарея баночек со специями? Я всё пересыпала в одну коробку — теперь свободнее стало.
Я молча вернула специи по местам, достала из кладовки кофемашину, подключила. Но уже на следующее утро всё повторилось, словно день сурка. Пока я работала за компьютером в наушниках, за спиной раздавался скрип половиц — Оксана Ильинична методично передвигалась по квартире, переставляя мои органайзеры, перекладывая папки с проектами, освобождая место для своих горшков с фиалками и геранью.
Тарас по вечерам только устало вздыхал.
— Олена, ну не начинай. Ей правда лучше здесь, чем одной. Возраст всё-таки. Она старается — готовит, убирает, уют создаёт. Чего ты так реагируешь?
Точкой кипения стал прошлый вторник.
Я вернулась с тяжёлых переговоров раньше обычного — встреча с клиентом вымотала до предела. Едва вышла из лифта, услышала в коридоре резкий звук дрели. Сердце неприятно сжалось. Я открыла дверь.
Мои плотные графитовые шторы, сшитые на заказ в Италии по индивидуальным меркам, валялись на полу, затоптанные пыльными ботинками какого‑то мужчины в рабочей форме. Он стоял на стремянке и сверлил отверстия в идеально выровненном потолке. А внизу, словно прораб, командовала Оксана Ильинична.
— Чуть правее, Богдан! Чтобы карниз угол полностью закрыл! Здесь ламбрекен будет!
— Что вы делаете?! — выкрикнула я, перекрывая гул инструмента.
Рабочий вздрогнул и выключил дрель. Свекровь повернулась ко мне медленно, без малейшего смущения. В её взгляде читалось не раскаяние, а торжество.
— А, пришла. Мы тут твою мрачность разгоняем. Мужчине в таком склепе жить тяжело — вот он и задерживается на работе. Я на базе нашла отличный бархат, с кистями. Богато, по‑домашнему.
— Вы сняли мои шторы? — голос предательски дрогнул. — И на какие деньги вы всё это устроили?
— Да у тебя в столе, в нижнем ящике, конверт лежал, — буднично ответила она, поправляя причёску. — Сумма приличная. Я и взяла. Мы же семья. Зачем деньгам пылиться, если в доме нет уюта?
В висках зашумело. Она копалась в моём столе. Забрала аванс, который клиент оставил за разработку портала.
— Убирайтесь, — тихо произнесла я, но так, что рабочий мгновенно начал спускаться со стремянки. — Оба. Сейчас же.
Вечером Тарас устроил скандал. Он метался по гостиной, спотыкаясь о свернутые в рулоны мои шторы.
— Ты совсем перегнула, Олена! Мама старается для нас! Ткань купила, мастера нашла! А ты из ничего истерику устраиваешь! Ну взяла деньги из тумбочки — и что? Мы же бюджет вместе планируем!
— Она без разрешения присвоила чужие средства, Тарас. И испортила потолок в моей квартире.
— Не присвоила, а использовала на хозяйство! — вспылил он. — И тон сбавь. Я, между прочим, тоже вкладывался! Кто плитку в ванной перекладывал? Кто новый смеситель покупал? Это вложения, которые с собой не унесёшь, если что. И вообще… — он усмехнулся с явным превосходством. — Мама здесь временно зарегистрирована.
Я будто окаменела.
— Что ты сделал?
— Прописал её. Ей нужны льготные лекарства в нашей поликлинике. Помнишь, зимой ты подписывала пачку документов для управляющей компании? Там было согласие. Так что всё законно. Она имеет право приходить, когда захочет.
Он развернулся и ушёл на кухню, хлопнув дверью.
Я осталась среди хаоса — с потолка свисал новый карниз, на полу пылились мои шторы. В ушах звенело. Значит, подсунул бланк. Обманул.
Гнев поднимался волной — горячий, удушающий. Если он так легко пошёл на подлог ради прописки, что ещё он способен скрыть? В памяти всплыли его разговоры о «закрытом инвестиционном фонде», демонстрации графиков на ноутбуке, уверенные рассказы о доходности и зелёных стрелках, стремительно уходящих вверх.
