Иногда тишина действительно лечит лучше любых слов.
— Оксана, — произнёс он, когда дыхание выровнялось и слёзы иссякли. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя опасаюсь.
— Опасаешься? — я слегка повернула к нему голову.
— Ты как броня. Холодная, точная. Всё просчитываешь наперёд. Даже нашу свадьбу превратила в… испытание. — Он поднял на меня покрасневшие глаза. — А если бы я тогда промолчал? Если бы не сказал этого?
Я не ответила сразу. Вопрос был не для игры — он требовал честности.
— Я бы уехала одна, — спокойно сказала я. — И постаралась бы, чтобы ты это запомнил надолго. Не из злости. Просто я не могу быть рядом с мужчиной, который боится сделать выбор.
Тарас медленно кивнул. Без спора, без попытки оправдаться. Он услышал — и принял.
Часть третья. Условия
Утром я отправилась в офис группы «Эгида». Полтавское представительство находилось в неприметном трёхэтажном доме на главной улице. Ни вывески, ни охранника у дверей — только старый домофон с затёртой кнопкой. Скромность была частью стратегии.
Владимир Всеволодович ждал меня. Как всегда — зелёный чай, аккуратная стопка бумаг и внимательный взгляд.
— Говорят, вечер прошёл насыщенно, — заметил он, не отрываясь от документа.
— Можно сказать и так.
Он поднял глаза и внимательно осмотрел меня: скулу, поцарапанную кожу, темнеющий синяк.
— Ты выдержишь?
— Более чем. Я готова запускать процедуру внешнего управления.
— Не потребуется, — спокойно произнёс он.
Я замерла.
— В каком смысле?
— Есть другой ход. — Он подвинул ко мне лист. — Одна из компаний Олега Ветлугина вышла с предложением. Он хочет продать всё. Немедленно. По цене, которая ближе к распродаже, чем к сделке.
Я пробежала глазами цифры. Три лесопилки, земля — и всего тридцать процентов от реальной стоимости. Это была не стратегия. Это была паника.
— Он понимает, что ты можешь лишить его всего уже завтра, — продолжил Владимир Всеволодович. — И не ошибается. Но я бы не советовал действовать именно так.
— Почему?
— Потому что в глазах города ты станешь той, кто пришла и всё прибрала к рукам. Никто не вспомнит о пощёчине. Все будут обсуждать, как ты обанкротила семью. Тебе это нужно?
Я молчала. Месть была простой. Репутация — нет.
— Что вы предлагаете?
— Оставить ему долю. Двадцать процентов. Без управленческих прав, без доступа к решениям. Он будет получать дивиденды и жить спокойно. Но больше ни на что влиять не сможет. Даже на мелочи.
Я невольно улыбнулась. Решение было точным: ни полного уничтожения, ни прощения.
— А если он откажется?
— Не откажется. Предварительные бумаги уже подписаны. Ждут только твоего согласия.
Я взяла ручку, но остановилась.
— А Тарас?
Владимир Всеволодович посмотрел на меня с интересом.
— Ты хочешь его наказать или проверить?
Я задумалась. Вчера он сделал шаг вперёд. Один. Этого мало, чтобы изменить жизнь, но достаточно, чтобы дать шанс.
— Пусть возглавит младшую лесопилку. Ту, что едва держится на плаву. Без поддержки отца. Без поблажек. Если справится — значит, вырос.
— Строго.
— Честно.
Я поставила подпись.
Часть четвёртая. У воды
Олега Борисовича я нашла на следующий день у реки, неподалёку от ресторана, где ещё вчера звучала музыка. Он сидел на скамейке один — без свиты, без семьи, будто уменьшившийся в размерах.
— Добрый день, Олег Борисович, — сказала я, присаживаясь рядом.
Он вздрогнул, посмотрел на синяк на моём лице и отвёл взгляд.
— Пришла добить?
— Нет. Закончить. Ваше предложение принято. Вам остаётся двадцать процентов. Управления не будет. Только доход.
Он долго смотрел на воду, прежде чем ответить.
— Я не хотел… То есть хотел, но не так. — Он тяжело вздохнул. — Меня в детстве учили одному: если не ударишь первым — ударят тебя. Мой отец бил меня. И я вырос с уверенностью, что сила — это единственный способ выжить. Я бил всех. Чтобы не бояться самому.
Я слушала. В его словах не было оправданий — только запоздалое понимание.
— Вас не научили иначе, — сказала я. — Но вы могли попробовать. Просто не захотели.
Он кивнул.
— Теперь уже поздно.
— Не поздно. Просто трудно. Я не собираюсь вас прощать. Я просто не хочу больше носить в себе злость. У меня будет ребёнок. И я не стану передавать ему эту тяжесть.
Он посмотрел на меня иначе — без привычной жёсткости.
— А Тарас?
— Будет работать. Сам. На одной из ваших лесопилок.
— Он справится, — неожиданно твёрдо произнёс Олег Борисович. — Он всегда был способнее меня. Просто боялся.
— Вас.
— Да. Меня.
Мы замолчали. Река текла ровно, будто ничего не произошло. Мир не изменился — изменились только мы.
Через несколько минут он глубоко вдохнул и тихо сказал:
— Я хочу попросить прощения. Понимаю, что это ничего не исправит. Но мне важно, чтобы ты знала: мне стыдно.
