— Чтобы ты могла дотянуться до меня даже издалека.
Именно это всплыло в памяти в тот вечер. И вдруг стало очевидно: я больше никуда не дотягиваюсь. Да и тянуться мне, по сути, уже некуда.
Я снова взяла телефон, открыла переписку с Марией и стала листать вверх, к самым ранним сообщениям.
«С днём рождения, доченька».
«Спасибо».
«Как ты?»
«Всё нормально».
«Может, приедешь на выходных?»
«Как-нибудь».
«Я скучаю».
На последнюю фразу ответа не было вовсе.
Я долго смотрела на эти короткие, сухие реплики и впервые увидела их без привычных оправданий. Не как временное отчуждение. Не как сложный этап. А как окончательно сложившуюся модель, в которой мне отведена роль — напоминать о своём существовании и терпеливо ждать хоть какого-то отклика.
Потом перед глазами снова возникло свадебное видео. Я вспомнила, как жена Тараса аккуратно поправляла Марии фату — спокойно, уверенно, будто делала это не впервые. Словно имела полное право стоять рядом в этот момент. Словно именно её место — возле невесты.
И сразу вслед за этим прозвучали в памяти слова соседки:
«Вы мне как мама были».
Тут уже не требовалось домысливать. Картина сложилась без пробелов.
Меня не позвали. Соседку — пригласили. Ей сказали то, что обычно говорят родной матери. Всё предельно ясно.
К рассвету я поняла: если снова сделаю вид, что ничего не произошло, то окончательно сотру себя из её жизни. Тогда у меня не останется даже формального статуса. Тогда я сама соглашусь с тем, что соседка может быть «как мама», а настоящая мать — просто человек, который узнаёт важные новости случайно, у подъезда.
Утром я умылась, аккуратно сложила рисунки обратно в коробку и закрыла крышку. Затем открыла телефон и написала Марии.
«Вчера я от Оксаны Аркадьевны узнала, что у тебя была свадьба. Меня на неё не пригласили. Зато пригласили соседку, которой ты сказала, что она тебе как мама.
После этого притворяться, будто между нами всё в порядке, я не собираюсь. Больше первой писать и звонить не буду. Если тебе действительно нужна мать, ты сама найдёшь способ это показать».
Я перечитала сообщение один раз и отправила.
Сердце не колотилось, ладони не вспотели. Наоборот — внутри стало непривычно тихо. Не легко, нет. Именно тихо. Как будто я наконец перестала уговаривать себя, что происходящее — это просто временные трудности.
Ответ пришёл почти сразу.
«Мам, зачем ты так?»
Я смотрела на экран и чувствовала, как во мне что‑то окончательно остывает.
Не «прости». Не «я виновата». Не «мне нужно было сказать тебе». А — «зачем ты так?»
Значит, даже сейчас виноватой оказывалась я. Не та, кто не позвала мать на собственную свадьбу. А та, кто осмелилась назвать вещи своими именами.
Я не ответила.
Через двадцать минут пришло ещё одно сообщение:
«Ты всё неправильно поняла».
И вот после этих слов мне стало уже не больно. Стало ясно.
Если взрослый человек пишет матери, что та «всё неправильно поняла» после свадьбы, на которую её не пригласили, значит, ситуация давно устроена удобно лишь для одной стороны. И дело не в недоразумении. Дело в привычке жить так, как хочется, а потом требовать, чтобы никто не чувствовал себя обиженным.
Ближе к вечеру позвонил Тарас.
Я увидела его имя на экране и невольно усмехнулась. Конечно. Когда Марии трудно отвечать за свой поступок, в разговор вступает тот, кто умеет спокойно всё разложить по полочкам.
Я ответила.
— Алла, ну зачем ты ей это написала?
Он даже не поздоровался.
— Что именно тебя смущает? — спросила я ровно. — То, что я узнала о свадьбе от соседки? Или то, что я вообще посмела об этом сказать?
