Вот оно как обернулось.
Дочь у них была — совсем рядом, в больничном кювезе, спала, поджав к лицу крошечные кулачки. А сына уже никогда не будет. Не появится тот самый Дмитрий-младший, о котором он иногда думал — не всерьёз, будто между прочим, как о чём-то будущем и почти неизбежном.
И Мария всё это знала. Знала — и молчала. Сколько времени она держала это в себе? Сутки? Двое? С самого момента родов? Одна несла эту боль, только бы не ранить его. Только бы не добавить ему тяжести.
Дмитрий медленно поднял глаза.
Он долго смотрел на жену. На её сгорбленные плечи, на усталые руки, в которых лежал чужой мальчишка. На то, как она прижимала его к себе — бережно, но так крепко, будто боялась: сейчас войдут и заберут.
За стеклом всё так же сыпал снег — мягкий, январский, неторопливый.
Дмитрий поднялся со стула. Подошёл к кровати и осторожно сел рядом, на самый край, стараясь не качнуть матрас. Потом наклонился и разглядел младенца.
Носик вздёрнутый. Лобик высокий. Пальцы сжаты упрямо, крепко.
— Артём, значит, — негромко сказал он.
Мария ничего не произнесла. Только будто перестала дышать.
— В крещенскую ночь родился?
— Да, — едва слышно ответила она. — В ту же ночь, что и наша девочка.
Он замолчал. Провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость и растерянность. Вспомнил отца, который всегда повторял: родня — это не только кровь, родня там, где не бросают. Вспомнил дядю Семёна: тот после гибели брата забрал к себе племянника, поднял его как собственного сына, и в их доме никто никогда не делил детей на «своих» и «чужих».
Потом Дмитрий подумал о мусоропроводе. О двенадцатиградусном морозе. О том, что этот малыш каким-то чудом остался жив. И, может быть, не случайно остался.
— Артём Дмитриевич, — произнёс он наконец вслух.
Мария подняла на него лицо — мокрое, опухшее от слёз, измученное. И всё равно самое близкое, самое любимое на свете.
— Что? — выдохнула она.
— Артём Дмитриевич Смирнов, — повторил Дмитрий. — Нормально звучит. Наше имя.
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Не верила. Боялась даже позволить себе поверить.
— Дим…
— Хватит плакать, — сказал он и тут же кашлянул, потому что у самого горло сдавило. — Нечего больше реветь. Как там бумаги оформляют — завтра разберёмся. Не сегодня. Сегодня тебе надо спать.
Мария не разрыдалась. Она просто прижалась лбом к его плечу и часто задышала — горячо, сбивчиво, по-живому, почти по-домашнему. А Дмитрий сидел неподвижно, боясь спугнуть этот хрупкий миг, и смотрел на мальчика — на Артёма, Артёма Дмитриевича, — который спокойно спал и ещё не знал, что в эту тихую январскую минуту у него появилась семья.
За окном низко кружила снежная позёмка.
В кювезе тихонько посапывала их маленькая дочь.
Где-то за дверью, в коридоре, мерно капала вода из неплотно закрытого крана.
А жизнь продолжалась — негромко, упрямо, неостановимо. Как и всегда.
