— Ты ведь всегда мечтал о сыне. Всё повторял: хочу мальчишку, Дмитрия-младшего…
Дмитрий повернул голову.
И в тот же миг понял всё без объяснений.
Этот взгляд он знал слишком хорошо. Двадцать лет знал — с той самой осени, когда она впервые появилась в их дворе: худенькая, с двумя косичками, с портфелем в руке. А он, шестнадцатилетний остолоп, тогда на ровном месте запнулся о собственные ботинки. С тех пор он и помнил эти глаза. Когда Мария смотрела так — будто в них одновременно жили просьба, ласка и такая тихая, беспомощная вера, что ради неё хоть бетонные стены кроши, — он сдавался. Всегда. Ни разу за всю жизнь не выдержал.
Именно из-за этого взгляда в их квартире появился диван, который потом четверо мужиков три часа волокли наверх, а он всё равно застрял в прихожей. Из-за него же Дмитрий согласился ехать в отпуск не к морю, куда собирался несколько лет, а к её тётке в Псков. Из-за такого взгляда у них уже третий год жил рыжий кот по имени Персик, хотя сначала его якобы взяли «только на пару недель».
Но сейчас было совсем не то.
Сейчас речь шла не о диване, не об отпуске и не о коте. Перед ним был живой ребёнок. Младенец, которому всего три дня.
— Маш, — осторожно произнёс он. — Даже не начинай.
Она склонилась ниже над малышом.
Её плечи едва заметно дрогнули.
— Маш, ну не надо, не плачь, — поспешно сказал Дмитрий, внезапно почувствовав, как под ногами будто исчезает твёрдая опора. — Его обязательно заберут. Найдутся хорошие люди… Он же здоровенький, славный мальчишка. Может, какая-нибудь молодая семья давно ждёт ребёнка…
Плечи её затряслись сильнее.
— Мария. Ну Маш… Послушай меня. Это же не шутки, это серьёзно. Это не…
— Ты ничего не понимаешь, — выдохнула она сквозь всхлип.
— Чего именно я не понимаю?
— Ты не знаешь.
— Чего я не знаю, Маш? Скажи.
Она долго не отвечала. Ребёнок у неё на руках тихонько сопел, причмокивал губами и жил своей крошечной жизнью, только-только начавшейся. Мария не отрывала взгляда от его лица. А Дмитрий видел: она собирается с силами. Что-то внутри неё поднималось, созревало все эти дни и теперь должно было вырваться наружу.
— Врач сказал мне, — наконец прошептала она, так и не подняв глаз. Голос её был почти беззвучным. — Что я больше не смогу иметь детей. После родов пошло осложнение, Дим. Он сказал… сказал, что у меня больше не будет детей.
Наступила тишина.
Дмитрий не сразу осознал смысл сказанного. А когда понял, просто опустился на стул у стены. Ноги сами подогнулись, и он сел, некоторое время неподвижно глядя вниз — на серый больничный линолеум, истёртый сотнями чужих шагов.
Больше не будет.
