— У нас ведь девочка должна была родиться. Нам же сказали: будет дочка.
— Так дочка и есть, — спокойно ответила Мария, чуть качнув свёрток. — Вот она, у меня.
— А тогда там кто?
Мария подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то мягкое, бережное, но вместе с тем настороженное, и у Дмитрия внутри сразу холодно сжалось под сердцем. Он слишком хорошо знал это ощущение: так бывало всякий раз, когда привычный порядок вдруг начинал трещать по швам.
— Это Артём, — произнесла она почти шёпотом. — Мы его здесь кормим. Уже третий день. По очереди, у кого молоко приходит.
— Какой ещё Артём? — Дмитрий нахмурился, не в силах сразу связать одно с другим. — Чей он?
— Ничей.
Она сказала это просто, почти буднично, и именно от этой простоты смысл дошёл до него не сразу. Дмитрий переспросил, будто надеясь, что ослышался. Мария тихо вздохнула и стала объяснять ровным голосом, только руки её крепче прижали к себе младенца.
Девчонка-студентка. Третий курс. Жила в университетском общежитии, на Герцена. Ночью родила одна, прямо в комнате: соседки разъехались на каникулы. Родила — и избавилась от ребёнка. Бросила в мусоропровод. Под утро его нашли внизу, в подвале: завёрнутого в старую куртку, живого, кричащего так, что слышно было на весь дом. Ночь на Крещение, за окном минус двенадцать.
А он выжил.
— Бросила? — выговорил Дмитрий не вопросом, а как-то глухо, потому что спрашивать об этом по-настоящему было невозможно. Слова застревали в горле. — Ребёнка… туда?..
Дальше он не смог продолжить. Просто стоял и смотрел на мальчишку — крепкого, курносого, тёплого, живого, — который жадно тянул молоко у его жены и не ведал ни о мусоропроводе, ни о той ледяной ночи, ни о морозе, ни о том, что в целом мире у него нет ни одного своего человека.
— Дим, — тихо позвала Мария.
Он не отозвался. Повернулся к окну. Снаружи стоял январь — белый, неподвижный, равнодушный. Во дворе больницы темнела берёза; на её ветвях лежал снег, такой чистый и ослепительно белый на фоне низкого серого неба, что смотреть на него было почти больно.
Дмитрий смотрел и не мог отвести глаз.
Родила — и выбросила. Крещенская ночь. Минус двенадцать.
— Что теперь с ним будет? — наконец спросил он, всё ещё не поворачиваясь.
— Скорее всего, дом малютки, — негромко ответила Мария. — Потом детский дом. А дальше… как судьба сложится.
— Как судьба сложится, — повторил он пустым голосом.
Они оба замолчали. За дверью по коридору прошаркали мягкие тапочки, звякнула посуда на подносе, где-то коротко хлопнула дверь.
Мария снова заговорила — осторожно, почти на ощупь, будто боялась сделать неверный шаг:
— Дим… послушай. Мы вчера вечером с женщинами в палате разговаривали. Долго разговаривали. — Она сделала паузу.
