Внутри беседки — небольшой столик на два места. В углу прибита аккуратная полка: шампуры разложены по длине, рядом — жаропрочные перчатки, щётка для решётки, крупная соль в банке и пакетики со специями. Владимир в любой мелочи любит порядок — профессия инженера-проектировщика сказывается не только на работе.
В субботу я поднялась в шесть, как всегда. К семи завтрак уже стоял на столе. Тетяна спустилась на кухню в халате, зевая и поправляя волосы.
— Оксаночка, Артёму и Богдану сделай оладьи. Они по утрам ничего другого не едят, ты же знаешь.
Я знала слишком много. Знала, что Тетяна с Олегом просыпаются ближе к одиннадцати. Что Богдан признаёт только мои оладьи и исключительно с вареньем из чёрной смородины — всё остальное для него «слишком кислое». Я знала, что в погребе у меня стоит девятнадцать банок этого варенья — считала их осенью, когда закрывала. Урожай с двух кустов у забора, того самого, что граничит с участком Ларисы.
Я молча жарила. Тетяна устроилась за столом с чашкой кофе и увлечённо рассказывала о новой коллекции трикотажа в «Глории». К восьми Богдан уже носился в беседке с двумя палками — я видела из окна. Сначала он сооружал крепость, потом героически её штурмовал, потом зачем‑то полез под лавку.
Минут через двадцать раздался сухой треск. Я подняла голову. Артём стоял в стороне с растерянным лицом, а Богдан, размахнувшись, со всей силы ударил по перекладине, на которой висел фонарь. Дерево не выдержало.
Я вышла во двор. Богдан держал в руках обломок.
— Богдан, что это было?
— Оно само сломалось. Я только чуть-чуть.
Из кухни появилась Тетяна.
— Ой, Оксан, ну не начинай. Ребёнок же. У вас с Володей всего хватает, он починит. У вас в сарае целая гора бруса, сам говорил.
— У нас — да. А у вас?
Она рассмеялась, будто я рассказала анекдот.
— А у нас и дома толком нет. Мы бедные-несчастные. Не жадничай, Оксан, а то люди ещё подумают.
И спокойно вернулась внутрь. Беседка осталась с перекошенной перекладиной.
Через час Владимир осмотрел поломку, покачал головой и молча пошёл в сарай за новым брусом. Артём побежал за ним.
— Пап, я помогу.
— Помогай, — коротко ответил он.
Богдан тем временем устроился в доме — лепил виртуальные пельмени на планшете.
К обеду запах шашлыка уже тянулся по всему участку. Тетяна с Олегом действительно съездили «за покупками» — на моём «Солярисе», потому что их «Нива опять капризничает». Вернулись с двумя килограммами свинины по акции и бутылкой водки. Чек на три тысячи двести гривен Тетяна демонстративно положила на стол:
— Не выбрасывай, покажу Володе.
Разумеется, не показала.
Олег ел без перерыва. Я считала — из спортивного интереса. С утра оладьи. Затем бутерброд с сыром. Потом кофе с печеньем. Шашлык — две порции подряд. Огурец из банки. Колбаса. Чай с булкой. Ещё чай. К вечеру — одиннадцатый заход: мой пирог с капустой, который я испекла к ужину.
Через калитку заглянула Лариса — соседка, фермер, пятьдесят восемь лет, прямая как металлическая труба. В руках — корзина со свежими яйцами.
— Оксан, сорок штук, как обычно. Возьмёшь?
— Спасибо, Лариса.
Тетяна мгновенно встряла:
— Ларисочка, а мы к вам на майские заглянем! Вы тут всё сами, хозяйство — загляденье. Нам вот Оксана яичницу не делает, говорит, тяжёлая пища. Она у нас шеф-повар, держит нас на оладушках!
Лариса посмотрела на меня своим фирменным взглядом — тем самым, который означает: «Я всё поняла».
Она опустила корзину у моих ног и сказала громко:
— Оксан, шестьсот гривен.
— Конечно.
Я достала деньги из кармана фартука, протянула. Лариса взяла, кивнула и молча пошла к калитке. Без прощаний. Так она обозначает границы. Услышала про «тяжёлую пищу» — значит, бесплатных яиц больше не будет. У неё с этим жёстко.
Тетяна крикнула вслед:
— Лариса, а малину вы варите?
Ответа не последовало.
Вечером Тетяна отправилась в душ, а я поднялась в кабинет и открыла Excel. В колонке «A» — дата, «B» — категория, «C» — наименование, «D» — сумма, «E» — кто принёс. Вбивала по памяти, сверялась с тетрадью и чеками. Час ушёл.
Владимир заглянул.
— Ты что считаешь?
— Расходы.
— Оксан. Это моя родня. Я понимаю.
— Я просто считаю. Если завтра станет хуже — поговорю. Если нет — промолчу.
Он постоял в дверях, вздохнул и ушёл.
Ночью я загрузила вторую стирку. Артёмова рубашка оказалась размера L — взрослая, дешёвая ткань. Это была рубашка Олега. Свою, детскую, я стирала ещё в пятницу. Тетяна просто сгребла в мешок всё подряд. Среди сорока носков я обнаружила двенадцать пар женских чулок в сетку, восемнадцать пар мужских и десять Артёмовых.
«Стиральная машина сломалась». Конечно.
Утром наступило воскресенье. И вместе с ним — конец моему терпению.
В девять я поехала в «Светофор» — со списком, который Тетяна сунула мне вечером. Одиннадцать пунктов. Внизу приписка: «И ещё что-нибудь на свой вкус».
— Тетян, за чей счёт закупка?
— Ой, Оксан, ну ты возьми пока. У нас же майские, бензин, дети… Мы потом переведём. В прошлом году переводили?
— Нет.
— Значит, в этом точно переведём.
В магазине я провела сорок минут. Чек вышел на четыре тысячи двести шестьдесят гривен. Пакеты сложила в багажник и поехала домой.
Во двор въехала — и замерла. Стояли две чужие машины, одна — «Логан» с прицепом. В беседке сидели пятеро незнакомых людей. Какой‑то мужчина уже хозяйничал у моего мангала. Тетяна в моём фартуке раздавала пластиковые тарелки из нашего буфета.
Я тихо спросила у Владимира в прихожей:
— Это кто?
— Её соседи по подъезду. Она с ними в общем чате. Позвала «на природу».
— Сколько их?
— Пятеро.
Я медленно выдохнула.
— Володя. Сегодня воскресенье. У нас был обед на шестерых…
