Дмитрий издал короткий нервный смешок, явно надеясь разрядить обстановку и превратить всё в нелепое недоразумение.
— Катюш, ну ты уже совсем разошлась, — попытался он говорить мягче, чем чувствовал. — Остынь, выпей воды. Никто никуда не поедет. Артём — мой племянник. Он останется здесь до окончания института. Я так решил. В конце концов, я в этой семье мужчина.
Екатерина медленно обернулась. На её лице не было ни привычной обиды, ни слёз, ни усталой мольбы. Взгляд стал ровным, жёстким, почти чужим.
— Мужчина в семье, значит? — тихо переспросила она. — Тогда, вероятно, ты забыл одну важную деталь. Эта квартира моя. Целиком и полностью. Ты здесь даже не зарегистрирован, Дмитрий. Твоя прописка до сих пор у матери. И по закону ты не можешь поселять в моём жилье посторонних людей без моего согласия. Тем более письменного.
Она говорила спокойно, без повышения голоса, и именно это пугало сильнее любого крика.
— Если завтра к семи вечера Артёма здесь не будет, я позвоню участковому. Напишу заявление о незаконном проживании постороннего человека в моей квартире. Его выведут отсюда вместе с рюкзаками и пакетами. А если понадобится, то и тебя попросят освободить помещение. Потому что твоё пребывание здесь держится не на документах, а исключительно на моём терпении. А оно закончилось.
Дмитрий побледнел. Самоуверенность, которой он ещё минуту назад прикрывался, начала сползать с него, как плохо застёгнутая куртка. Он наконец понял: жена не пугает и не устраивает сцену. Она уже всё решила.
— То есть ты меня… на улицу выставляешь? — голос у него сорвался. — Из-за какого-то мальчишки? Собственного мужа?
Он рассчитывал, что слово «муж» подействует на неё так же, как прежде. Что она смягчится, начнёт оправдываться, примется объяснять, что не это имела в виду.
Но Екатерина лишь покачала головой.
— Я никого не выставляю. Я возвращаю себе собственный дом. Время пошло, Дмитрий.
После этих слов она прошла в спальню и закрыла дверь на ключ. Впервые за последние дни Екатерина легла без тревоги. Она не вслушивалась в шаги в коридоре, не ждала, когда снова зашумит вода в ванной, не вздрагивала от хлопков дверцы холодильника. Сон пришёл быстро и оказался на удивление глубоким.
Наутро она не стала ни жарить яичницу, ни накрывать стол, ни проверять, кто что съел и оставил после себя. Спокойно собралась, вышла из дома, выпила кофе в маленькой пекарне неподалёку и отправилась на работу.
Телефон весь день то и дело оживал на столе. Сначала звонил Дмитрий. Потом Светлана. Затем, к удивлению Екатерины, набрала даже свекровь, которая обычно предпочитала держаться от невестки подальше и вспоминала о ней только в удобных для себя случаях. Екатерина посмотрела на экран, перевела звук в беззвучный режим и вернулась к отчётам. Цифры, таблицы и рабочие письма в тот день казались ей гораздо честнее человеческих манипуляций.
Домой она пришла ровно в семь. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Вставила ключ, повернула его и замерла на секунду, прислушиваясь. Замок открылся сразу.
В квартире стояла странная, почти звонкая тишина. В прихожей больше не валялись огромные кроссовки. На вешалке не висела чужая куртка. В воздухе не было навязчивого запаха сладкого мужского дезодоранта, которым Артём заливал себя после каждого похода в ванную.
Екатерина прошла на кухню.
За вымытым до блеска столом сидел Дмитрий. Перед ним на полу стояла дорожная сумка — та самая, с которой они когда-то уезжали в свадебную поездку. Теперь она выглядела не романтичным воспоминанием, а знаком окончания чего-то давно испорченного.
— Мы нашли ему комнату, — хрипло сказал Дмитрий, не глядя на жену. — В коммуналке, на окраине. Заплатили за первый и последний месяц. Отдали те пятьдесят тысяч, что оставались на санаторий.
Екатерина спокойно сняла плащ и повесила его на спинку стула.
— Это были твои деньги и твоё решение, Дмитрий.
Он резко поднял голову. Видимо, ждал другой реакции — упрёков, крика, обвинений. Но её ровный голос снова выбил его из привычной роли.
— Я ухожу, Екатерина, — произнёс он с нарочитой твёрдостью и поднялся из-за стола. — Не собираюсь жить с женщиной, которая ненавидит моих родственников и считает каждую копейку. Пожил у тебя — спасибо. Теперь посмотрим, как ты тут одна запоёшь.
Он смотрел на неё напряжённо, ожидая, что сейчас она бросится его останавливать. Заплачет, попросит прощения, скажет, что была неправа. В его представлении это был последний сильный ход, решающий аргумент, после которого любая жена должна испугаться одиночества.
Екатерина устало, но совершенно ясно посмотрела на него.
— Ключи оставь на тумбочке, пожалуйста. И дверь прикрой плотнее. Замок иногда заедает.
Дмитрий будто подавился воздухом. На лице мелькнули растерянность, злость, обида — всё сразу. Он рывком схватил сумку, задел ногой табурет, так что тот с грохотом отъехал к стене, и почти выбежал в прихожую.
Входная дверь хлопнула так сильно, что в серванте тонко и жалобно звякнули хрустальные бокалы.
Екатерина осталась стоять посреди кухни. Несколько секунд она просто слушала тишину. Настоящую. Не настороженную, не выжидающую, а свободную.
Потом она пошла в ванную и открыла горячую воду. Струя потекла ровно, без перебоев, без чужих криков из-за двери и без необходимости торопиться. После этого Екатерина вернулась в гостиную. На диване по-прежнему темнело безобразное пятно, оставленное Артёмом. Но теперь оно уже не казалось катастрофой. Всего лишь испорченная обивка. Завтра она вызовет специалиста по химчистке, и от этого следа ничего не останется.
Так же, как постепенно исчезнут следы людей, решивших, что её жизнь можно превратить в удобный сервис для их желаний.
Спустя пару недель до Екатерины через общих знакомых дошли новости. Дмитрий поселился у матери в тесной старой квартире, где, кроме неё, жила ещё незамужняя сестра. Комфорта там было мало, зато взаимных претензий — более чем достаточно. Артём очень быстро вылетел из института из-за прогулов, потратил остатки дядиных денег и вернулся в свой город. После себя он оставил долг за съёмную комнату, который в итоге пришлось закрывать Дмитрию.
Екатерина выслушала всё это без радости и без злорадства. Её это больше не задевало. Внутри не поднималось ни жалости, ни желания вмешаться, ни привычного чувства вины.
Она восстановила сбережения, снова купила путёвку в санаторий и впервые за долгое время ясно ощутила: её квартира действительно принадлежит ей. Но важнее было другое — ей снова принадлежала её собственная жизнь. Больше никто не решал за неё, кого она обязана терпеть рядом. И никто больше не смел принимать её доброту за слабость.
