Лифт на восьмом этаже неожиданно дёрнулся и остановился с такой резкостью, что Марина машинально выставила руку и упёрлась ладонью в стену кабины. Кончики пальцев скользнули по ледяному металлу. Спустя мгновение створки разъехались, и ей в лицо пахнуло привычной смесью старого подъезда, кипячёного белья и раскалённой батареи. От этого запаха у неё всякий раз неприятно тянуло где-то в переносице.
Она шагнула на площадку, поправила на плече ремень сумки, но к звонку сразу не потянулась. По телефону Алина произнесла лишь одну фразу: приезжай и ничего не спрашивай. Не сказала: «Мам, мне плохо». Не попросила: «Мам, помоги». Даже слова «срочно» не прозвучало. Только это сухое, почти чужое: без вопросов.
Дверь распахнулась почти мгновенно.
На пороге стоял Андрей.
Не из воспоминаний. Не с той старой фотографии, которую Алина когда-то разрывала на тонкие полоски прямо над мусорным ведром. Не из чужих пересказов, пропитанных обидой и неловким стыдом. Он был настоящим. Живым. Высоким, с той же глубокой морщиной между бровями, будто она не исчезала даже во сне. Левая рука по-прежнему выглядела чуть искривлённой из-за кривого мизинца. В кармане негромко звякнула связка ключей.
Марина почему-то сперва посмотрела именно на них.
И только потом подняла глаза.
— Ты?
Он не отступил, не сделал ни одного лишнего движения. Лишь шире приоткрыл дверь.
— Проходите, Марина Андреевна.
Ни растерянности. Ни виноватой полуулыбки. Ничего, что можно было бы принять за попытку оправдаться. И от этой ровной, почти будничной интонации внутри у неё всё сжалось в тугой сухой комок.
За его плечом мелькнула кухня: тёплый свет, край стола, полосатая чашка Алины, которую Марина знала слишком хорошо. Обычная домашняя картина. Даже слишком домашняя.
И в тот же миг она поняла главное: дочь прекрасно знала, кто именно откроет ей дверь.
Марина вошла без единого слова. Пальто снимать не стала. Только в прихожей, увидев на вешалке рядом с Алиной одеждой мужскую куртку, почувствовала, как во рту стало сухо и неприятно. Слева стояли ботинки дочери. Рядом — аккуратно, носками к стене, мужская обувь. Чужая, подумала она. И тут же сама себя поправила: не чужая. Та самая.
Из комнаты появилась Алина. Кардиган на ней был запахнут кое-как, явно наспех. Волосы собраны небрежно, резинка сползла почти к локтю. И всё равно дочь попыталась улыбнуться — так, будто ничего из ряда вон выходящего не случилось.
— Ты быстро.
— Электричка пришла без задержки.
— Хорошо.
Слов прозвучало совсем немного. Но за ними уже поднималось всё остальное, тяжёлое и невысказанное.
Марина внимательно вгляделась в лицо дочери. Слишком бледная. Плечи зажаты. И эта давняя привычка немного сутулиться, когда внутри что-то ломается или не сходится, никуда не делась.
— Объясняй.
Алина на секунду отвела взгляд.
— Сначала сними пальто.
— Нет. Сначала скажи, почему дверь мне открывает человек, которого здесь быть не должно.
Андрей тихо прикрыл входную дверь. Замок щёлкнул. Потом он, не глядя на Марину, произнёс:
— Не будем говорить в коридоре. Давайте лучше на кухне.
Тот самый его голос. Спокойный, негромкий, без нажима. Когда-то именно эта манера раздражала Марину сильнее всего. Будто одним своим спокойствием он заранее давал понять: оправдываться на чужих условиях не собирается.
Она медленно сняла пальто и повесила его отдельно, на самый дальний крючок, словно даже вещам нельзя было соприкасаться. Лишь после этого прошла на кухню.
Там всё было мучительно знакомым, но одновременно будто чуть смещённым, не на своём месте. Тот же небольшой стол возле окна. Тот же чайник с помутневшей крышкой. Тот же узкий подоконник, где Алина всегда держала зелёный лук в стеклянной банке. Но на спинке стула лежал мужской свитер. А возле раковины стояла вторая чашка — тёмная, явно не из старого Алининого набора.
Чайник коротко щёлкнул.
Марина села, положила сумку на колени и крепко сцепила пальцы. Костяшки сразу побелели.
— Я слушаю.
Алина не спешила садиться. Она прошла от окна к плите, потом от плиты к столу, задела табурет, и тот резко скрипнул ножками по линолеуму. Наконец остановилась напротив матери.
— Мам, только давай без крика.
— Это ты сейчас мне говоришь?
— Да. Тебе.
Андрей поставил перед Мариной чашку. Она даже не прикоснулась к ней.
— Чай мне не нужен.
— Это не из-за чая, — тихо ответил он. — У вас руки холодные.
Марина резко подняла на него взгляд. Он сказал это так просто, так по-бытовому, словно имел право замечать подобные вещи. Словно не исчез когда-то из их жизни, оставив после себя только Алинино молчание, порванные фотографии и один короткий разговор, который Марина до сих пор помнила почти слово в слово.
«Мам, не надо».
«Надо».
«Ты ничего не понимаешь».
«Зато я вижу, чем всё закончится».
Тогда она была уверена, что действительно всё видит.
Теперь этой уверенности не осталось. Был лишь глухой шум в ушах и слишком тёплая кухня, где от батареи тянуло сухим металлическим жаром.
Алина наконец села.
— Я позвала тебя, потому что больше одна не справляюсь.
— А он какое отношение к этому имеет?
— Такое, что он помогает.
— В чём именно?
Дочь шумно выдохнула через нос, положила ладони на стол и посмотрела матери прямо в глаза. Упрямо. Почти жёстко.
— Я беременна.
Марина не шелохнулась. Только взгляд на мгновение опустился ниже, к запахнутому кардигану, и снова вернулся к лицу Алины.
За окном во дворе кто-то хлопнул дверцей машины. Сверху по трубе побежала вода. Остывающий чайник негромко постукивал крышкой.
— От кого? — спросила Марина.
Алина усмехнулась, и от этой усмешки Марине стало совсем неуютно.
— Вот видишь. У тебя первый вопрос всегда не тот.
Андрей отошёл к окну, положил ладонь на подоконник и отвернулся. Он явно понимал, что сейчас лучше не вмешиваться. Но само его присутствие уже было вмешательством. Слишком ощутимым, слишком явным.
— Ладно, — медленно произнесла Марина. — Тогда какой вопрос правильный?
— Как я себя чувствую. Что мне нужно. Зачем я тебя позвала. Хотя бы что-то из этого.
Марина разжала пальцы не сразу.
— Хорошо. Как ты?
— По-разному.
— Что тебе нужно?
— Чтобы ты хотя бы один раз дослушала меня до конца.
Пауза стала длинной и тяжёлой. Из комнаты донёсся приглушённый звук соседского телевизора. Где-то внизу кто-то громко рассмеялся. Самый обычный вечер в самом обычном доме. И только здесь, на этой кухне, воздух был таким густым, что его, казалось, можно было разрезать хлебным ножом.
— Я дослушаю, — сказала Марина.
Алина кивнула, словно между ними на время было заключено хрупкое перемирие.
— Максим ушёл ещё в феврале. Вернее, сперва говорил, что просто поживёт отдельно. Потом перестал отвечать на звонки. А потом прислал сообщение. Сухое, как банковская выписка. Написал, что будет помогать по мере возможности.
— Максим, — повторила Марина. — Ты почти ничего мне о нём не рассказывала.
— Потому что заранее знала, что ты скажешь.
— И что же я, по-твоему, сказала бы?
— Что он мутный. Что слишком быстро говорит. Что не смотрит в глаза. Ты такое любишь замечать.
Марина уже открыла рот, чтобы возразить, но промолчала. Возможно, именно это она и сказала бы.
Алина провела ладонью по поверхности стола, будто собирала с него невидимые крошки.
— Квартира была съёмная, но оформлена на него. Договор тоже на нём. Часть вещей он забрал почти сразу. Потом выяснилось, что хозяйка хочет, чтобы я съехала раньше срока. Формально она права. Ну, почти права. Только там всё запутано: переводы, расписки и какие-то обещания, которые он ей давал.
— И ты осталась совсем одна.
— Не совсем. Сначала я думала, что одна.
Марина снова перевела взгляд на Андрея. Он так и стоял у окна, не оборачиваясь.
— Какая умилительная история, — тихо сказала она. — И давно это продолжается?
Алина резко подняла голову.
— Мам.
— Что — мам? Ты правда считаешь, что всё это должно выглядеть для меня нормальным? Человек семь лет как исчезает, а потом вдруг появляется в квартире моей дочери ровно в тот момент, когда ей плохо. Очень удобно.
— Я не исчезал, — произнёс Андрей, всё ещё глядя в окно.
Голос у него оставался негромким, но в нём впервые прорезалось что-то жёсткое.
— Ты ушёл, — отрезала Марина.
Он повернулся к ней медленно. Складка между бровями стала ещё глубже.
— Это разные вещи.
Алина на миг прикрыла глаза. Так делает человек, который заранее знал: разговор обязательно сорвётся именно туда, куда нельзя.
— Я просила не начинать это.
— А я просила объяснить, — ответила Марина.
Андрей подошёл ближе к столу, но садиться не стал.
— Объясняю. В конце марта Алина сама мне написала.
— Зачем?
— Потому что больше ей было не к кому обратиться.
Марина посмотрела на дочь. Та взгляда не отвела.
— Это правда.
— Мне ты не написала.
— Тебе я не могла написать так, как ему.
В этой фразе не было ни крика, ни упрёка, произнесённого в лоб. И всё же Марине показалось, будто кто-то неторопливо и безжалостно повернул внутри неё старый ключ.
Она откинулась на спинку стула.
— Очень хорошо. Значит, теперь виноватой у тебя стала я.
