— Нет, — тихо ответила Алина. — Просто не только ты.
Марина на мгновение будто забыла, как втягивать воздух. И дело было даже не в самих словах. Её выбило из равновесия то, насколько ровно они прозвучали. Ни надрыва, ни слёз, ни желания ударить посильнее. У Алины это спокойствие всегда пугало Марину куда больше, чем обиды и вспышки.
Она потянулась к чашке, скорее чтобы дать рукам хоть какое-то занятие. Чай успел остыть почти до комнатной температуры и оставлял на языке неприятный железистый оттенок. Так пахнет вода в старых домах, когда долго бежит по трубам. Марина этот привкус ненавидела с детства.
— И в чём именно он тебе помогает? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал сухо, а не сорвался.
— В жилье. В документах. С врачами. С поездками, когда нужно.
— С врачами? — Марина сразу подняла голову.
— Плановые осмотры, мам. Не надо смотреть на меня так.
Андрей всё же опустился на самый край табурета, но не за стол, а чуть в стороне, будто не имел права занимать место среди них. Марина вспомнила: он всегда так делал, если чувствовал, что его присутствие кому-то мешает. Не лез вперёд, не пытался перетянуть внимание на себя.
— Я нашёл знакомого юриста, — произнёс он негромко. — Он посмотрел договор. Там есть за что зацепиться: можно говорить и о сроках, и о тех переводах, которые Максим отправлял без пояснений. Алине сейчас тяжело одной всем этим заниматься.
— А тебе, значит, не тяжело? — Марина посмотрела на него с холодной насмешкой.
— Мне важно, чтобы она не таскалась по этим инстанциям одна.
— С чего вдруг?
Андрей поднял взгляд. В нём не было вызова.
— Потому что однажды я уже не оказался рядом, когда это было действительно нужно.
Алина едва заметно поджала губы. Но Марина уловила это сразу.
И именно тогда, впервые за этот вечер, злость внутри неё отступила на шаг, уступив место чему-то более неприятному — тревоге. Так бывает, когда в собственной комнате вдруг замечаешь предмет, которого там быть не должно. А потом до тебя доходит: он лежит здесь давно, просто ты упорно обходила его глазами.
Марина поставила чашку на стол.
— Что значит — «не оказался рядом»?
Ответа не последовало.
На кухне стало так тихо, что слышно было, как в батарее коротко, сухо щёлкнул металл.
Алина заговорила первой. Теперь её голос сделался ещё более ровным.
— Мам, давай не будем перескакивать. Я позвала тебя не для того, чтобы ты устроила следствие. Мне правда нужна помощь. Только не такая, как ты обычно предлагаешь.
— И какая же?
— Обычная. Без приказов. Без того, чтобы за меня всё решали. Без твоего вечного «я лучше понимаю».
Марина коротко усмехнулась.
— Ты решила срочно стать взрослой именно сейчас?
— Нет. Сейчас я решила перестать сдавать назад.
Андрей поднялся и взял чайник.
— Я подогрею воду.
— Не нужно обо мне заботиться, — резко бросила Марина.
— Я не о вас. Чай остыл.
Он повернулся к плите. И то, как медленно поставил чайник, как осторожно поправил крышку, неожиданно вытащило из памяти Марины другой вечер — давний, но вдруг ставший до странности чётким.
Тогда Алина ещё жила у неё. Андрей пришёл после смены, с мокрым снегом на плечах. А Марина уже с порога была готова обрушить на него заранее выстроенную речь. О его несерьёзности. О подвешенном положении. О том, что её дочь не для того училась, старалась, вытягивала себя, чтобы потом тащить на себе «мужчину без почвы под ногами».
Он и тогда не начал оправдываться. Молча снял обувь, вымыл руки, помог занести на кухню тяжёлый пакет с продуктами. И только потом сказал:
«Марина Андреевна, вы ведь уже всё решили. Зачем тогда спрашивать меня?»
В тот момент она сочла это наглостью.
А теперь эта фраза всплыла в голове с такой неприятной отчётливостью, будто была сказана минуту назад.
Из прихожей раздался дверной звонок.
Алина вздрогнула и почти сразу поднялась.
— Наверное, это Ольга Сергеевна. Я просила её занести папку.
— Кто такая? — насторожилась Марина.
— Соседка. Она была дома, пока я ездила в женскую консультацию.
Марина зацепилась за это «пока я ездила». И заодно за то, что о таких вещах она, мать, узнаёт последней.
На пороге действительно стояла соседка: плотная женщина в домашнем халате, с очками на цепочке и папкой, прижатой к боку. Она вошла без особых церемоний и заговорила ещё на ходу:
— Алиночка, я вам всё сложила, как вы и просили. Квитанции отдельно, переписку отдельно, бумагу от хозяйки тоже сюда положила. Ой…
Она заметила Марину, мгновенно сообразила, кто перед ней, и оборвала себя на полуслове. Правда, хватило её молчания ненадолго.
— Здравствуйте. Я Ольга Сергеевна, живу напротив.
— Очень приятно, — отозвалась Марина сухо.
— Ну да, приятного тут, конечно, мало, — соседка вздохнула, — но ничего, разберётесь. Главное, что Андрей рядом. Он вам тут так помог…
Алина едва заметно качнула головой.
— Ольга Сергеевна.
— Всё, всё, молчу. Только я же вижу. И за лекарствами ночью бегал, и полку прибил, и с хозяйкой этой разговаривал. Сейчас таких людей ещё поискать надо.
Марина не любила слово «таких». В нём всегда слышался готовый приговор: этот хороший, этот плохой, а ты стой и принимай чужую оценку. Но сильнее её задело другое — «ночью бегал». Она резко повернулась к дочери.
— Тебе было плохо?
— Уже нормально.
— Почему я об этом ничего не знала?
Ольга Сергеевна смутилась и кашлянула.
— Ладно, я пойду. Вы уж сами, по-семейному.
Она оставила папку на комоде и исчезла так же быстро, как появилась. Дверь щёлкнула замком. В квартире снова осела тишина. Где-то внизу протяжно загудел лифт и замолчал.
Алина медленно вернулась на стул.
— Вот поэтому я и просила тебя приехать без расспросов. Ты всё время начинаешь не с того.
— А с чего, по-твоему, надо начинать? С того, что он у нас теперь спаситель?
— С того, что мне тяжело.
Марина долго смотрела на неё. На опущенные плечи. На тоненький шрам у подбородка, оставшийся ещё со школьных лет. На руки, лежавшие на столе, — взрослые, сухие, давно уже не детские. И внезапно поймала себя на том, что слишком часто смотрела на дочь так, будто та обязана отчитываться перед ней за каждый шаг.
Андрей положил папку перед Алиной, открыл её и вынул несколько листов.
— Давайте всё-таки о главном. Вот договор. Вот переводы. Вот сообщение от Максима. Юрист сказал, что при нормальных доказательствах можно требовать возврата части денег и письменной отсрочки. Но Алине сейчас нужна не только помощь с бумагами.
— А какая ещё? — спросила Марина, хотя ответ уже начинала понимать.
— Простая, — устало сказала Алина. — Чтобы рядом побыли. Чтобы съездили со мной, если надо. Чтобы иногда просто не давили.
Эти последние слова словно повисли между ними и стали почти вещественными.
Марина взяла один лист, попыталась вчитаться. Буквы расплывались, но не из-за тусклой лампы. Раздражение мешало сосредоточиться, будто всё внутри неё сопротивлялось даже попытке разобраться. Она вернула бумагу на стол.
— Что конкретно от меня требуется?
По тому, как Алина подняла глаза, Марина поняла: именно этой фразы дочь ждала давно.
— Через неделю мне нужно на приём. Потом, возможно, придётся съезжать раньше срока. Я не хочу делать это в панике и на бегу. И ещё… если станет совсем тяжело, я хотела бы на время приехать к тебе. Но только при одном условии: ты не будешь каждый день напоминать мне, что я всё испортила.
Марина уже почти открыла рот, чтобы возразить: мол, она ничего такого не делает. Но в ту же секунду поняла, что это будет ложью.
Чайник снова щёлкнул. Андрей выключил конфорку и остался стоять спиной к ним.
— Значит, к тебе она тоже переезжать не хочет? — спросила Марина, глядя ему в спину.
— Не хочет, — спокойно ответил он.
— Почему?
Алина не дала ему заговорить.
— Потому что я не хочу жить ни у кого «под». Ни под мужчиной, ни под матерью. Я хочу сама решить, где мне быть и как жить дальше.
Марина выпрямилась.
— Тогда зачем я вообще здесь?
— Потому что ты моя мама, — сказала Алина. — И я всё ещё надеюсь, что этого достаточно.
Фраза ударила не громко. Почти тихо. Но именно поэтому — больнее.
За окном уже окончательно стемнело. В стекле кухонного окна отражались трое. Марина вдруг увидела себя будто со стороны: тёмное пальто, напряжённая спина, сумка на коленях, словно она явилась не к дочери, а в чужой кабинет — разбирать жалобу и устанавливать виновных. Рядом сидела Алина, уставшая, бледная и упрямая. Чуть в стороне стоял Андрей с чайником в руке — человек, который каждую минуту ждёт, что ему укажут на дверь, но не уходит, потому что сейчас важнее не его неловкость.
И Марине стало неприятно смотреть на собственное отражение.
Она поспешно перевела разговор туда, где ей было безопаснее.
— Где сейчас Максим?
— Не знаю, — ответила Алина.
— Совсем не знаешь?
— Адрес знаю. Его настроение примерно представляю. Привычки тоже. А вот где он сам во всём этом — не знаю.
Марина помолчала.
— Он хотел ребёнка?
Алина усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
— Он хотел, чтобы всё было удобно. Пока удобно — он рядом.
Андрей негромко поставил чайник на подставку.
— Я с ним разговаривал.
Марина резко подняла голову.
— Ты ещё и с ним разговаривал?
— Да.
— И кто тебя просил?
— Я, — сразу сказала Алина. — Я попросила. Потому что сама не могла. Меня начинало трясти уже от одного его голоса.
Марина посмотрела на неё.
