— Тетяна, в завещании стоит «нет». Всего одно слово. Он сам так решил. Я к этому не причастна.
— Всё равно подам иск.
— Это твоё дело.
Оксана нажала кнопку отбоя и долго смотрела на погасший экран.
Минул год.
Она вернулась в транспортную компанию — её место сохранили, ждали. Арендаторы как раз освободили её однокомнатную квартиру, и Оксана снова поселилась у себя. Коллеги встречали деликатно: без лишних расспросов, с тихим сочувствием в глазах.
Первые недели давались тяжело. Полтора года она жила в режиме постоянной готовности — без выходных и сна. Теперь же организм никак не мог перестроиться. Оксана просыпалась в четыре утра и замирала, прислушиваясь, не зовёт ли отец из соседней комнаты. Затем приходило осознание, и сон исчезал до самого рассвета.
В отцовскую квартиру она пока не решалась заходить. Там всё осталось нетронутым: книги аккуратно выстроены на полке, очки лежат на тумбочке, домашние тапочки стоят у кровати. Тетяна свою долю выставила на продажу сразу после суда — через агентство, даже не сообщив сестре.
Оксане пришлось взять кредит, чтобы выкупить эту часть. Заплатила больше, чем рассчитывала, но теперь жильё полностью принадлежало ей. Разобрать папины вещи она когда-нибудь сможет. Только не сейчас.
Тетяна сдержала слово — иск действительно был подан. Она наняла адвоката, подготовила бумаги, пыталась доказать, что в момент составления завещания отец не отдавал отчёта своим действиям. Оксана обратилась к юристу по рекомендации коллег — молодой, но уверенной в себе специалистке.
Разбирательство растянулось на три месяца. Виктор Семёнович, тот самый нотариус, которого Тетяна привозила с дарственной, подтвердил: отец находился в здравом уме и сам отказался подписывать документ. Второй нотариус, оформлявший завещание позже, также засвидетельствовал его дееспособность. Врачи выступили в суде и сказали то же самое — до последних дней он ясно понимал происходящее.
Тетяна дело проиграла.
После оглашения решения она перехватила Оксану у входа в здание суда.
— Ты рада?
— Нет, — спокойно ответила Оксана. — Я хотела сохранить семью.
— У нас её никогда не было. По крайней мере, настоящей.
Тетяна развернулась и зашагала прочь. Каблуки чётко отбивали ритм по асфальту — тот же сухой стук, что раздавался по паркету в тот день, когда она привезла нотариуса к отцу.
Оксана смотрела ей вслед. Всё. Между ними выросла преграда — невидимая, но прочнее любой стены.
На дачу она выбралась в мае, когда яблони стояли в цвету.
Дорога заняла почти два часа: пробки на выезде из города, затем узкое шоссе и разбитая после зимы грунтовка, где её старый седан несколько раз заносило. Оксана вела осторожно, вспоминая слова отца: «Не спеши. Дом никуда не убежит».
И правда — никуда не делся.
Домик требовал заботы: крыльцо просело, краска облупилась, забор перекосился, калитка жалобно скрипела. Зато сад был великолепен. Деревья, посаженные отцом три десятилетия назад, утонули в белом цветении. Воздух был пропитан ароматом яблонь — точно таким же, как в её детстве.
Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. На мгновение почудилось, что сейчас распахнётся дверь, выйдет папа в своей потёртой клетчатой рубашке с секатором в руке и скажет: «Ну что, поможешь обрезать ветки?»
Но дверь оставалась закрытой.
Оксана обошла участок, заглянула в баню, где когда-то собирались всей семьёй — сначала втроём, потом вчетвером, когда Тетяна приезжала с детьми. Постояла у колодца, который они с отцом каждую весну чистили вместе.
Всё вроде бы прежнее. И в то же время — совсем другое.
«Береги яблони», — вспоминались его слова.
Она сохранит их.
Вечером Оксана сидела на крыльце и наблюдала, как небо меняет оттенки — от розового к янтарному, затем к густо-синему. Где-то в кустах щебетала птица. Пахло влажной землёй и цветами.
А Тетяна пусть живёт со своим выбором. Она его сделала сама.
Одно короткое «нет» — и сестёр больше нет.
Тетяна навещала отца раз в месяц, привозила апельсины. А после той ссоры не появилась ни разу — даже проститься не пришла.
Так кто же здесь по-настоящему был семьёй?
