Она сидела на кухне, держала в ладонях кружку с нарисованными ромашками и неподвижно смотрела в пустую стену. Дверь она не открыла.
— Мам, открой, прошу тебя! — доносился из-за двери голос Дмитрия.
Марина Викторовна не ответила.
— Мам, я всё понял! Я был неправ! Давай поговорим, пожалуйста!
Она крепко зажмурилась. В голове снова загудело, будто кто-то включил внутри тяжёлый, низкий шум. Ей до боли хотелось подняться, броситься к двери, распахнуть её, прижать сына к себе и сказать, что она всё забыла, всё простила, что сама виновата, что выдержит любые обиды, лишь бы он только не исчез из её жизни.
Но Марина Викторовна осталась сидеть на месте. Сидела и слушала, как за дверью голос Дмитрия постепенно слабеет, становится глуше, реже, а потом и вовсе обрывается.
Минуло четыре дня. Дмитрий больше не появлялся, не звонил в дверь и не стучал. Марина Викторовна понимала: он обижен. Возможно, не просто обижен — злится. Но она знала и другое: сын всё ещё не осознал, почему мать, которая годами прощала ему всё, вдруг закрыла перед ним дверь.
Он не понимал, что поступок Оксаны был не простой мелкой шалостью и не случайной ошибкой. Это был знак. Знак того, что для неё Марина Викторовна — не близкий человек, не часть семьи, а удобный источник денег, вещей и помощи, которым можно пользоваться до тех пор, пока он не иссякнет.
И ещё страшнее было другое: Дмитрий, её родной сын, похоже, перестал различать, где правда, а где ложь, если эту ложь произносила его жена.
На пятый вечер неожиданно зазвонил телефон. Марина Викторовна вздрогнула и медленно повернула голову к аппарату.
Номер на экране был ей незнаком. Она не сразу взяла трубку. Дала прозвучать трём гудкам и только потом нажала кнопку.
— Алло?
— Бабушка? — тонкий детский голос Полины прозвучал так внезапно, что Марина Викторовна едва не выпустила телефон из рук.
— Полиночка… — выдохнула она, чувствуя, как сжимается сердце.
— Бабушка, а почему ты к нам не приходишь? — спросила девочка. — Я по тебе скучаю. Мама сказала, что ты нас больше не любишь.
У Марины Викторовны перехватило горло. Она на мгновение закрыла глаза, заставляя себя говорить спокойно.
— Полина, послушай меня внимательно, моя хорошая. Бабушка тебя очень любит. Очень-очень. Больше всех на свете.
— Тогда почему ты не приходишь? — упрямо повторила внучка.
— Потому что… бабушка немного заболела, — тихо сказала Марина Викторовна. — Но как только ей станет лучше, она обязательно приедет.
— А когда тебе станет лучше?
— Скоро, солнышко. Совсем скоро.
В трубке послышалась возня, потом резко прорезался голос Оксаны:
— Полина, положи телефон. Я же сказала тебе — бабушке не звонить.
Связь оборвалась. Короткие гудки били по ушам, пока Марина Викторовна продолжала сидеть с телефоном в руке и смотреть на потемневший экран. Она прекрасно понимала: её обещание приехать, когда она «выздоровеет», было неправдой.
На следующий день Марина Викторовна решилась на то, что всё это время откладывала. Она села за кухонный стол, достала чистый лист и ручку. Писала долго. То останавливалась, то перечёркивала строки, то начинала заново.
В конце концов на бумаге появились слова:
«Дмитрий, я люблю тебя. Любила всегда и буду любить, что бы ни случилось. Но я больше не могу оставаться частью семьи, в которой меня не уважают, где мои чувства ничего не стоят, а мои вещи можно брать так, будто они никому не принадлежат.
Я не злюсь на тебя. Ты сделал выбор в пользу жены, и, наверное, по-своему это правильно. Муж обязан быть рядом со своей женой и защищать её. Но и я имею право защитить себя.
Я не приду к вам до тех пор, пока Оксана не попросит прощения и не признает, что взяла лошадку без моего разрешения. Я понимаю, что, скорее всего, этого не будет. Значит, мы, вероятно, долго не увидимся.
Но запомни: моя дверь для тебя открыта всегда. Для тебя одного. Если ты захочешь прийти и поговорить честно, без лжи, обвинений и оправданий, я буду ждать.
Полину я тоже люблю. Но если ради встреч с внучкой мне снова придётся терпеть унижения и видеть, как меня обманывают и обкрадывают, я выбираю одиночество.
Прости меня, если сможешь.
Твоя мама».
Марина Викторовна несколько раз перечитала письмо. Потом аккуратно сложила лист, вложила его в конверт и вывела адрес Дмитрия.
Она сама отнесла письмо на почту. Не стала бросать в ящик у подъезда — почему-то ей хотелось, чтобы всё было сделано правильно, надёжно, без случайностей. Вернувшись домой, она впервые за долгое время ощутила странную, почти непривычную лёгкость.
Прошла неделя. Ответа не было. Марина Викторовна, впрочем, и не ждала его по-настоящему. Она понемногу училась существовать иначе: без воскресных звонков, без поездок через весь город с тяжёлыми сумками угощений, без маленьких Полининых ладошек, которые раньше тянулись к ней с порога.
Она перестала покупать продукты «про запас». Раньше Марина Викторовна всегда брала лишнее — вдруг дети заедут, вдруг внучке захочется чего-нибудь вкусного, вдруг понадобится накрыть стол. Теперь в холодильнике стояла небольшая кастрюля супа и лежала пара яиц.
Пироги она тоже больше не пекла. Потому что пироги были для семьи. А семьи, как ей казалось, у неё больше не осталось.
— Марина Викторовна! — однажды окликнула её соседка снизу, Людмила Андреевна. — Что-то вас давно не видно. А где же ваш Дмитрий? Давно к вам не приезжал.
— У них свои заботы, — ровно ответила Марина Викторовна. — Молодые, занятые.
Людмила Андреевна понимающе покивала, хотя в глазах у неё мелькнуло живое любопытство. Но Марина Викторовна ничего объяснять не стала.
Да и какой в этом был смысл? Всё равно никто не поймёт. Скажут потом: старая женщина зацепилась за какую-то фарфоровую лошадку и из-за безделушки разрушила семью.
