Оксана отказывалась от грудного вскармливания, объясняя это тем, что «фигура потом уже не восстановится», поэтому Полину почти сразу стали кормить смесью.
Малышка росла беспокойной: спала урывками, часто заходилась плачем, мучилась животиком. Дмитрий тем временем хватался за любую подработку и фактически пропадал на двух работах, лишь бы в доме были деньги. А Оксана…
Марине Викторовне всё чаще казалось, что невестка куда охотнее проводит часы с телефоном в руках или разглядывает себя в зеркале, чем занимается ребёнком.
— Оксаночка, давай я сама её покормлю, а ты пока полежи, — мягко предлагала Марина Викторовна, едва переступив порог.
— Угу, хорошо, — без особых эмоций отвечала Оксана, перекладывала дочку ей на руки и исчезала в спальне, где включала очередной сериал.
Марина Викторовна не устраивала сцен и ни на что не жаловалась. Каждый раз она приезжала не с пустыми руками: везла баночки с домашним детским пюре, пакеты с замороженными овощами, крошечные распашонки, чепчики и носочки, связанные её собственными руками.
Приезжая, она тут же принималась за дела: перестирывала пелёнки, протирала полы, собирала пыль с полок. Оксана принимала всё это спокойно, будто так и должно быть, а порой даже не считала нужным сказать простое «спасибо».
Но и это Марина Викторовна ещё могла вынести. Ради внучки, ради сына она готова была проглотить и холодность, и равнодушие невестки. Так продолжалось три года. Ровно до того дня, когда из её квартиры исчезла статуэтка.
Это была маленькая фарфоровая лошадка — единственная по-настоящему ценная вещь, доставшаяся Марине Викторовне от матери.
Белоснежная, изящная, на тонких ножках, с позолоченными копытцами и гривой, вылепленной так тонко, будто ветер мог вот-вот тронуть её и растрепать. Лошадка стояла за стеклом в серванте, на средней полке. Марина Викторовна раз в месяц бережно снимала её, протирала мягкой салфеткой и неизменно возвращала на одно и то же место. Переставлять её куда-либо она себе никогда не позволяла.
Пропажу она обнаружила не сразу. В тот день Марина Викторовна, как обычно, пришла к Дмитрию и Оксане с гостинцами.
Полина уже вовсю бегала по квартире, что-то лепетала на своём языке и требовала внимания каждую минуту. Марина Викторовна сидела с внучкой на кухне и поила её кефиром, когда из спальни вышла Оксана — в новом платье.
— Марина Викторовна, ну как вам? — спросила она и медленно повернулась перед ней.
Платье действительно было красивым: тёмно-синий шёлк, качественный крой, явно недешёвая вещь. Марина Викторовна похвалила искренне, хотя невольно подумала: откуда у молодой семьи такие деньги, если Дмитрий работает без выходных, а Оксана сидит дома с ребёнком? Но тут же оборвала себя. Не её это дело.
А спустя два дня она почему-то открыла свой сервант. Возможно, собиралась достать праздничные тарелки или бокалы — потом она уже не могла вспомнить точно.
В памяти осталось другое: её рука привычно потянулась к средней полке, туда, где всегда стояла фарфоровая лошадка, и вдруг коснулась пустого места.
Сначала Марина Викторовна решила, что ей показалось. Она моргнула, наклонилась ближе, заглянула за другие вещи. Но ошибки быть не могло.
Там, где почти сорок лет стояла белая лошадка, теперь виднелся лишь чистый прямоугольный след среди тонкого слоя пыли.
Марина Викторовна медленно опустилась на ближайший стул. Ноги будто перестали её держать. Думать дурно она не хотела, но мысли уже сами складывались в страшную догадку.
Ключи от её квартиры были только у неё самой, у Дмитрия и… у Оксаны. Дмитрий никогда бы не взял эту вещь без разрешения.
Он прекрасно знал, чем была для матери эта статуэтка. Ещё в детстве он слышал историю о том, как бабушка получила лошадку от своего отца, а тот привёз её из Праги.
Это была не просто безделушка. Это была семейная память.
В тот же вечер Марина Викторовна позвонила сыну. Голос у неё дрожал, как бы она ни старалась держаться спокойно.
— Дима, у меня пропала лошадка. Та, фарфоровая. Из серванта.
В трубке сразу стало тихо. Марина Викторовна слышала только тяжёлое дыхание сына.
— Мам, может, ты её куда-нибудь переложила? Ты ведь иногда забываешь…
— Дима, я никуда её не убирала, — твёрдо сказала она. — Я вообще её не трогала. Её кто-то взял.
Снова повисла пауза. Потом где-то рядом с сыном раздался приглушённый голос Оксаны:
— Что там? Кто звонит?
— Мам, я позже наберу, — быстро произнёс Дмитрий и отключился.
Он перезвонил примерно через час. Говорил он странно — будто заранее продумал каждую фразу и теперь осторожно повторял заученное.
— Мам, Оксана говорит, что видела, как ты сама поставила лошадку в шкаф в прихожей. Может, правда забыла?
Марина Викторовна почувствовала, как внутри разливается ледяной холод.
— Дима, я ничего не переставляла. Я к ней уже полгода не прикасалась, боялась уронить. Она стояла на своём месте. А твоя Оксана лжёт.
— Мам, ну зачем ей эта лошадка? — в голосе Дмитрия впервые прозвучало раздражение. — У неё свои вещи есть, украшения, одежда.
— Я не знаю, зачем, Дима. Но она её взяла. Я это чувствую.
— Мам, ты просто вымоталась. Тебе надо отдохнуть. Давай я в выходные приеду, мы вместе всё посмотрим, уберёмся и найдём твою лошадку.
— Ты мне не веришь, — тихо произнесла Марина Викторовна.
Это прозвучало уже не вопросом, а окончательным приговором.
— Мам, я не сказал, что не верю. Просто… не надо сразу делать такие выводы.
Разговор закончился, а Марина Викторовна ещё долго сидела без света, не отрывая взгляда от серванта.
Через неделю она всё-таки обнаружила лошадку — совершенно случайно.
