Потом, судя по всему, разговор свернул в другое русло. Валентина Михайловна вдруг расплакалась. Алексей притянул её к себе, обнял за плечи, и она, уже не сопротивляясь, прижалась лбом к его куртке.
Анастасия смотрела на них сверху и ощущала внутри странное раздвоение. С одной стороны — стало легче. С другой — на сердце легла горечь. Она слишком хорошо понимала: это не конец. Подобная сцена ещё вернётся. Через месяц. Через два. В тот день, когда они снова решат куда-то уехать. Или задумаются о новой машине. Или просто захотят провести выходные только вдвоём, без звонков, упрёков и семейного суда.
Валентина Михайловна будто не могла существовать спокойно. Ей требовались переживания, надрыв, слёзы, чья-то вина. Драма заменяла ей воздух и одновременно служила доказательством: она нужна, она значима, без неё всё развалится.
Когда Алексей поднялся обратно, на его щеке блестели следы материнских слёз, но взгляд был уже ровный.
— Она сказала, что нас прощает, — с кривой усмешкой произнёс он. — Хотя прощать, честно говоря, было нечего. Но, видимо, сейчас это максимум, на который она способна.
— А огурцы? — Анастасия кивнула на авоську в его руке.
— Передала нам. Говорит, на окрошку. И велела в следующую субботу прийти на пироги. Отдельно подчеркнула, чтобы ты явилась лично и не придумывала уважительных причин.
Анастасия шумно выдохнула.
— Хорошо. В следующую субботу будут пироги. А следующей зимой — Бали. Только ты и я.
— Ты беспощадная женщина, — улыбнулся Алексей.
— Нет, — она отрицательно качнула головой. — Я жена, которая любит своего мужа. И при этом тоже хочет жить, а не всё время оправдываться.
Они занялись чемоданами. Пока Алексей на кухне ставил воду для пельменей, Анастасия открыла тот самый общий семейный чат, где её ещё недавно дружно стыдили, и набрала:
«Дорогие родственники и друзья. Благодарим за заботу. Отпуск удался: вернулись отдохнувшими, загорелыми и вполне живыми. Валентина Михайловна нас простила, мы её любим и ценим. Кто хочет посмотреть фотографии с моря — ставьте плюс. Кто намерен дальше обсуждать нашу личную жизнь — можем оплатить вам консультацию психолога. Всем спокойствия и добра».
Она нажала отправку.
Спустя минуту от её мамы прилетело сердечко. Ещё через пару минут двоюродный дядя Сергей прислал раздражённый смайлик. А через пять минут телефон зазвонил — на экране высветилась Валентина Михайловна.
— Анастасия, ну зачем ты это написала? — в голосе свекрови снова зазвенели знакомые тревожные нотки. — Зачем сор из избы выносить? Психолог какой-то… Да мы сами всё понимаем!
— Валентина Михайловна, я правда к вам хорошо отношусь, — спокойно сказала Анастасия. — Но я больше не хочу чувствовать себя виноватой за то, что у меня есть собственная жизнь. Вы вырастили замечательного сына. Теперь позвольте ему быть не только вашим ребёнком, но и мужем. А себе разрешите быть не только мамой, но и женщиной. Запишитесь на танцы. Или в бассейн. Или просто сходите с подругой на кофе и хотя бы час не думайте о нас.
В трубке воцарилось молчание. Десять секунд тишины показались длиннее целой минуты.
— Танцы… — наконец повторила Валентина Михайловна так, словно пробовала незнакомое слово на вкус. — В моём возрасте? Да у меня артрит.
— А если вся жизнь пройдёт мимо? — мягко спросила Анастасия.
На другом конце снова замолчали. Алексей застыл в дверях кухни с половником в руке, напрочь забыв о пельменях.
— Ладно, — после долгой паузы произнесла Валентина Михайловна уже совсем иначе, устало и почти мирно. — В субботу приходите на пироги. И расскажете мне про эти ваши танцы. Только если абонемент дорогой…
— Валентина Михайловна, не начинайте, пожалуйста, — с улыбкой перебила Анастасия. — Всё будет нормально.
Она завершила звонок и обернулась к мужу.
— Ну что, капитан? Этот бой мы пережили?
Алексей подошёл, обнял её и поцеловал в макушку.
— Это не победа, — тихо сказал он. — Скорее перемирие. Но я точно знаю одно: рядом с тобой я справлюсь с чем угодно.
За окном шумел весенний Киев. А где-то в старой панельной пятиэтажке Валентина Михайловна грела себе чай и смотрела на фотографию, где её сын ещё совсем молодой, в выпускном костюме, стоит с неловкой серьёзностью на лице.
И, может быть, впервые за много лет она вдруг подумала: а что, если и правда попробовать танцы? Ведь жизнь даётся только одна. И проживать её одними обидами — слишком обидно.
