Даниил не произнёс ни слова сразу. На той стороне линии на мгновение стало тише, даже уличный гул машин будто отодвинулся куда-то в сторону.
— Бабушка, — сказал он наконец, и в его тоне не осталось ни детской мягкости, ни растерянности. Голос звучал спокойно, почти холодно, по-взрослому. — Я уже в курсе этой истории с домом. Мы с мамой сегодня днём переписывались. У тебя большая квартира в самом центре. Продай её и купи себе хоть коттедж, хоть дом у леса, какой захочешь. Почему мама должна влезать в кредиты из-за твоих желаний? Она и так еле держится, работает на двух работах, здоровье у неё не железное.
Наталья Викторовна словно осела лицом. Черты вытянулись, губы приоткрылись, но слов не нашлось. Вся заготовленная жалобная сцена рассыпалась в одну секунду.
— Ах вот как? Вы уже и договориться успели?! — резко выкрикнула она и, не дав внуку ответить, с силой ткнула пальцем в экран, сбрасывая звонок.
Теперь дрожь в её руках была уже не напускной. Она медленно оглядела комнату, будто искала, за что зацепиться, потом шумно втянула воздух.
— Тогда слушай меня внимательно, — выдавила она сквозь сжатые зубы, поднимаясь с дивана. — Если завтра ты не идёшь в банк, я направляюсь к нотариусу. И оформляю квартиру на благотворительный фонд! Или вообще отпишу её дальним родственникам из Полтавы. Вам не достанется ни одного метра! Ни тебе, ни твоему наглому неблагодарному сыну! Останетесь ни с чем, запомни.
Она ждала паники. Ждала, что Алексей сейчас сорвётся с места, начнёт её уговаривать, а Мария, испугавшись потерять обещанное наследство, тут же сдаст назад. Двадцать с лишним лет эта угроза действовала безотказно. Стоило кому-то ослушаться — в ход шла привычная фраза про квартиру.
Но Мария не сказала ни слова. Она просто смотрела на эту женщину, которая выстроила вокруг себя целую систему вечных должников. Потом перевела взгляд на мужа: Алексей побледнел, нервно поглядывал то на мать, то на жену, и по его лицу было видно — он уже мысленно прощается с мечтой о просторной квартире в центре.
И тогда Мария сделала то, чего не ожидал никто из них. Она оттолкнулась плечом от дверного косяка, спокойно подошла к письменному столу Алексея, выдвинула верхний ящик и достала оттуда красивую перьевую ручку. Затем вернулась и протянула её Наталье Викторовне.
— Это ещё что? — свекровь невольно отступила.
— Чтобы вам было чем подписывать документы у нотариуса, — ответила Мария ровно, без издёвки и без улыбки. — Оформляйте на кого хотите. На фонд, на родственников из Полтавы, на приют для бездомных собак — мне всё равно. От вашей квартиры мне не нужен ни один сантиметр. И Даниилу тоже. Мы сами себе заработаем.
— Ты… ты просто пугаешь меня! — прошипела Наталья Викторовна, но ручку брать не стала.
— Нет, — тихо сказала Мария. — Совсем нет. Алексей, проводи маму. Уже поздно, на улице темно.
— Маша, ты понимаешь, что делаешь?! — Алексей побледнел ещё сильнее и схватил жену за запястье. В его голосе прорезалась настоящая паника. — Она ведь действительно всё перепишет! Мы потеряем всё! Из-за твоего упрямства наша семья останется ни с чем!
Мария медленно, но твёрдо высвободила руку.
— Это не моё наследство, Алексей. Никогда им не было. Это был поводок. Тугой ошейник, за который твоя мать дёргала нас каждый раз, когда хотела добиться своего. Двадцать два года мы жили под этим давлением. Я больше не могу.
Наталья Викторовна тяжело выдохнула и поправила съехавший набок шарфик, будто этот жест помогал ей сохранить достоинство.
— Господи, какая же ты упрямая дура, — процедила она. — Алексей, собирайся. Ты не останешься ночевать под одной крышей с этой ненормальной. Поживёшь у меня, там хотя бы нормальная обстановка. А она пусть сама здесь выкручивается и оплачивает свои счета. Посмотрим, сколько дней пройдёт, прежде чем она приползёт просить прощения.
Свекровь была уверена: сын сейчас начнёт суетиться, умолять её не уходить, пытаться смягчить жену, уговаривать всех помириться.
Мария не стала досматривать эту сцену до конца. Она молча развернулась и ушла в спальню. Открыла нижнее отделение шкафа. В дальнем углу, за коробкой с зимними вещами, лежали большие плотные пакеты для переезда, оставшиеся ещё с тех времён, когда они меняли окна. Мария вытащила три штуки и положила на кровать.
Внутри всё болезненно сжалось. Двадцать два года. Почти вся взрослая жизнь. Она вдруг отчётливо вспомнила, как они вдвоём клеили первые обои в крошечной съёмной комнате. Как Алексей бережно нёс её на руках после роддома. Как они когда-то смеялись над пустым холодильником и мечтали, что однажды всё наладится. Глаза защипало. В гостиной спорить было легче. А вот собственными руками разбирать привычную жизнь оказалось куда больнее.
Она сняла с полки его любимый домашний свитер. Пальцы дрожали так, что ткань выскользнула и упала на кровать. В голове мелькнула слабая, почти трусливая мысль: «А может, остановиться? Извиниться? Промолчать, как уже сотни раз? Сделать вид, что ничего не произошло?»
И тут из коридора донёсся приглушённый голос Алексея:
— Мам, ну давай я потом с ней поговорю. Она сейчас просто на эмоциях. Куда я среди ночи поеду? У меня у тебя даже сменных вещей нет, неудобно же…
Он волновался из-за чистой одежды. Не об их семье.
