Из комнаты вышел отец. Олег сидел в зале перед тёмным экраном телевизора, будто смотрел не в него, а сквозь него. Услышав шаги, он поднял глаза. На мгновение в его взгляде мелькнуло что‑то тёплое, но он не поднялся.
— Пап… — осторожно позвала Оксана.
— А, приехала, — отозвался он коротко, едва заметно кивнув.
Молчание повисло тяжёлым облаком. Оксана прошла на кухню вслед за матерью, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Мам, нам нужно поговорить. Так дальше нельзя, — начала она, стараясь держать голос ровным.
Тетяна Петровна резко обернулась, вытирая ладони кухонным полотенцем.
— А как, по‑твоему, можно? Ты будто чужая стала. Ни звонка лишнего, ни вопроса — живы мы вообще или нет.
— Я сейчас спрашиваю. Как вы? — Оксана сделала шаг вперёд.
— Как могут быть старики? Давление скачет, у отца сердце шалит. Врач говорит — из‑за нервов. А нервы, думаешь, от хорошей жизни?
— Может, вы просто не хотите меня услышать? — не выдержала Оксана. — Пять лет я работала без передышки. Без отпусков, без выходных. Каждую гривну откладывала. И я смогла! Купила квартиру. А вы ведёте себя так, будто это преступление. Вы хотите, чтобы я до старости по чужим углам скиталась?
В дверях появился отец.
— Доченька, — устало сказал он, — мы не желаем тебе такой же доли, как у нас. Нам больно другое. Ты решила всё одна. Даже не подумала, что для нас это тоже событие. Можно было разделить радость. А получилось — будто ты доказала: смотри, я справилась, а вы — нет.
— Я не доказывала! Я просто пришла поделиться! — Оксана чувствовала, как разговор рассыпается, словно песок сквозь пальцы.
Олег горько усмехнулся.
— Поделиться… А спросить совета нельзя было? Сказать: «Мам, пап, я присмотрела жильё, как вам?» Или предложить вместе съездить посмотреть? Мы бы и помогли, сколько смогли. Но ты всё сама, сама. Выходит, мы тебе ни к чему.
— Я не хотела вас тревожить, — почти шёпотом ответила Оксана. — Думала, вы порадуетесь, что у меня получилось без помощи.
— Вот и воспитали, — тихо, но с упрёком сказала Тетяна Петровна. — Учили быть самостоятельной. А теперь выходит, что этой самостоятельностью нас же и отодвинули. Может, всё‑таки будем жить вместе? Обустроим твою квартиру втроём?
Эти слова будто ударили. Оксана медленно перевела взгляд с матери на отца.
— Вместе? — переспросила она.
— А что тут удивительного? — мать села за стол, сцепив пальцы. — Мы семья. У семьи всё общее. Или ты думала, мы и дальше будем ютиться, пока ты одна в своих хоромах устроишься? Мы тебя растили, ночами не спали. А теперь что — спасибо и всё?
Оксана молчала. Перед глазами всплывали бессонные ночи, подработки, съёмная комната в общежитии на троих, где не было даже места, чтобы спокойно поплакать. Она отказывалась от встреч, потому что стыдилась привести кого‑то в тесную кухоньку с облупленными стенами. Она выбирала работу вместо отдыха снова и снова.
— Мам, — наконец сказала она, с усилием удерживая спокойствие, — я не могу.
— Что значит «не могу»? — Тетяна Петровна вскинула брови.
— Я купила эту квартиру для себя. Для своей жизни. Я не планировала, что мы будем жить там втроём.
Стул резко отодвинулся, заскрипел по линолеуму.
— Да как ты можешь так говорить! — вспыхнула мать. — Мы тебе жизнь дали, во всём себе отказывали, чтобы ты выучилась, а теперь…
— А я имею право на собственную судьбу! — Оксана тоже поднялась, пальцы сжались в кулаки. — Вы хотели, чтобы я стала самостоятельной? Я стала. Хотели, чтобы получила образование? Получила. Последние семь лет я у вас ни копейки не просила. Всё сама. И теперь… — она осеклась, чувствуя, как внутри поднимается волна, которую уже невозможно остановить.
