В четырнадцать он привозил мне тетрадки со своими первыми чертежами. Он мечтал стать архитектором. «Я построю дом, бабушка. Большой. И там у тебя будет самая светлая комната», — говорил он.
В пятнадцать он приехал с разбитой губой. Подрался с отцом. Андрей запрещал ему ездить ко мне, говорил, что это «травмирует психику подростка» и «мешает учебе». Миша ушел из дома на три дня, ночевал у друга, пока отец не сдался.
В шестнадцать он стал выше меня на целую голову. Его голос огрубел, плечи раздались. Он больше не плакал, когда уходил.
Он смотрел на меня взглядом взрослого человека, который копит в себе тихую, холодную ярость. Он видел, как я старею. Как мои руки начинают дрожать, как я всё чаще забываю слова.
— Терпи, бабушка, — говорил он, сжимая мои ладони. — Еще немного.
В семнадцать он поступил в архитектурный. Сам. Без помощи Андрея. Сын хотел, чтобы он шел на юридический, но Миша просто положил документы в другой вуз.
В тот год он начал работать. Сначала грузчиком в ночную смену, потом курьером. Он перестал брать деньги у родителей. Он копил.
Я не спрашивала, на что. Я боялась даже думать об этом.
Мое здоровье угасало. Перелом бедра дал о себе знать хроническими болями, сердце работало через раз. Медсестры в пансионате стали смотреть на меня с той специфической жалостью, с какой смотрят на финишную ленточку.
Андрей приехал в сентябре, за месяц до моего пятилетия в этих стенах.
— Мам, мы тут подумали… Тебе нужно перевестись в другое отделение. Там более специализированный уход. Это чуть дороже, но мы потянем. Там… ну, понимаешь, врачи всегда рядом.
«Другое отделение» называлось среди нас «долиной теней». Оттуда не возвращались. Это был этаж для лежачих, для тех, кто уже не узнавал близких.
Андрей хотел окончательно закрыть вопрос с моим существованием. Чтобы я не напоминала ему о его совести своим присутствием в холле.
— Делай как знаешь, сынок, — ответила я. У меня больше не было сил бороться.
Часть IV. Собирайся
Октябрь снова был серым. Ровно пять лет с того дня, как я оказалась здесь. Я сидела на кровати, глядя на сложенные сумки. Завтра меня должны были перевезти на этаж для «тяжелых».
Елизавета Максимовна, которая теперь только мычала и смотрела в одну точку, вдруг потянула меня за рукав и отчетливо произнесла:
