Часть I. Воскресенье, которое не кончится
Тот октябрь пах залежалой листвой и безнадежностью. Воздух в моей старой двухкомнатной квартире на окраине города был густым и неподвижным, словно само время застряло в складках штор.
Я стояла у плиты, помешивая кашу, и смотрела, как за окном мокрый снег вперемешку с дождем превращает мир в бесконечную серую декорацию.
Стук в дверь раздался в девять утра. Слишком рано. Слишком громко. Слишком официально.
Мой сын Андрей вошел первым. Он не снял пальто, лишь небрежно стряхнул капли с плеча. За ним вплыла Ирина, его жена, пропахшая дорогими духами, которые в моей тесной прихожей казались чужеродными и удушливыми. И последним, словно тень, проскользнул Миша. Моему внуку было тринадцать.
— Мам, присядь, — сказал Андрей, не глядя мне в глаза. — Нам нужно серьезно поговорить.
Я медленно опустилась на табуретку, вытирая руки о фартук. В горле встал ком. Я видела, как Ирина разглядывает трещину на потолке с таким выражением лица, будто она случайно забрела в антисанитарный барак.
А Миша… Миша прошел в комнату и сел на краешек старого кресла. Его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел в пол, и в этой его неподвижности было больше крика, чем в самом громком рыдании.
— Мы всё обсудили, — голос сына звучал сухо, как доклад на собрании акционеров. — Твой перелом бедра в прошлом году… ты же сама понимаешь, ты едва ходишь. Мы постоянно на работе, Ирина в разъездах, Мишка в школе до вечера. Оставлять тебя одну опасно. А вдруг газ? А вдруг снова упадешь и пролежишь сутки?
Я молчала. Я знала, к чему ведет этот разговор. Я видела рекламный буклет на тумбочке в их доме месяц назад.
«Золотая осень» — гласил заголовок. На фото улыбающиеся старики в одинаковых халатах играли в лото на фоне подстриженных кустов.
— Это частный пансионат, — быстро добавила Ирина, наконец-то подав голос. — Очень дорогой, Тамара Степановна. Там шведский стол, медицинский пост, соляная комната. Вам там будет лучше. Среди сверстников, понимаете? А квартиру… квартиру мы пока закроем. Или сдадим, чтобы оплачивать ваше пребывание там.
— Временно, мам. Пока ты не окрепнешь, — Андрей наконец поднял взгляд, но тут же отвел его.
«Временно» — это самое страшное слово в человеческом языке. На нем строятся самые великие обманы. Оно дает надежду, которая, как ржавчина, медленно разъедает душу, пока от нее не останется ничего, кроме дыр.
Я посмотрела на Мишу. Тринадцатилетний мальчик сидел, не шевелясь. Его мир рушился.
Я была тем человеком, который пек ему блины по субботам, который читал ему сказки, когда он болел ветрянкой, который знал все его секреты — от первой двойки до первой влюбленности в девочку из параллельного класса.
И теперь его родители, люди, которым он должен был доверять, вычеркивали меня из его жизни, как ненужную строчку в бухгалтерской книге.
— Хорошо, — сказала я.
Ирина облегченно выдохнула. Андрей засуетился, начал вытаскивать из шкафа мои сумки. Они боялись моего сопротивления, моих слез, моих упреков. Но я не дала им этого удовольствия.
Если мой собственный сын решил, что я — обуза, никакие слова не заставят его снова увидеть во мне мать.
