Пиджак провисел в шкафу семнадцать лет. Серый, с едва заметным рисунком «ёлочка», с лоснящимися манжетами и пуговицей на левом рукаве, которая держалась буквально на нитке. Я давно собиралась её укрепить, но всё откладывала.
Отец ушёл в марте — так же бесшумно, как прожил всю жизнь. Фельдшер сказала, что он умер во сне. Я лишь кивнула: в такие моменты не понимаешь, какие слова уместны. Благодарить? Переспрашивать? Я молча поставила подпись в бланке и зачем-то отправилась искать его ботинки. Почему именно ботинки — не знаю. Наверное, хотелось занять руки хоть чем-то.
Спустя неделю я приехала освободить квартиру.
Однокомнатная хрущёвка на Ткацкой, второй этаж, окна во двор. У входа линолеум вздулся пузырём, и дверь, задевая его, издавала тихий шорох. Этот звук я узнала бы среди сотен других — так скреблась только отцовская дверь. Скреблась.
Вещей оказалось неожиданно мало. Шестьдесят восемь лет — а поместились в четыре чёрных пакета для мусора и два мешка для благотворительного магазина «Второе дыхание». Несколько тарелок, бельё, аккуратно перевязанная бечёвкой стопка газет «Труд» за девяносто третий год. На балконе — банка с ржавыми гвоздями. Старый будильник «Слава» без задней крышки.
Пиджак я сняла с вешалки последним. От него тянуло нафталином и ещё каким-то едва уловимым, тёплым, чуть кисловатым запахом. Отцовским. Я прижала ткань к лицу и стояла так, пока не защипало переносицу.
Потом начала проверять карманы.
В правом нашлись две копейки, слипшиеся в один зелёный кружок. В левом — огрызок карандаша и автобусный билет, выцветший до полной пустоты. Нагрудный карман был пуст. На спине подкладка разошлась по шву, и я машинально просунула туда ладонь — так обычно проверяют последний ящик комода, заранее зная, что внутри ничего нет.
Пальцы нащупали сложенный листок.
Бумага была свернута вчетверо, пожелтевшая, с трещинками на сгибах. Я разложила её на кухонном столе и разгладила ладонью.
Квитанция из ломбарда. Городской ломбард № 3, Хамовнический район. Принято: кольцо золотое, 583 проба, вес 4,2 грамма. Сумма займа — восемьсот рублей. Дата — 14 августа 2007 года.
Четырнадцатое августа.
Я перечитала строчки три раза. Отошла к окну, будто цифры могли измениться от расстояния, потом вернулась и снова посмотрела. Дата оставалась прежней.
14 августа 2007 года — день моей свадьбы.
Мы расписывались в Грибоедовском ЗАГСе в два часа дня. Платье я шила сама, по выкройке из «Бурды»: белый креп-сатин. Левый рукав получился немного короче правого, но никто, кажется, не заметил. А может, просто сделали вид.
Отец был в этом самом пиджаке. Я отчётливо помню, как мама шипела ему в прихожей: «Ну надень ты галстук, Олег, хоть галстук надень». Он не надел. Стоял в зале с букетом гвоздик, сжимая его обеими руками, и смотрел куда-то поверх объектива фотографа.
На праздничный ужин он опоздал на сорок минут. Мама решила, что он выпил. Я тоже так подумала. Он появился запыхавшийся, сел в стороне, коротко бросил нам с Сергеем: «Ну, живите», — и весь вечер молча сидел у края стола, ковыряя вилкой оливье рядом с салатницей.
Я тогда обиделась. Мне казалось, что в такой день отец обязан быть другим — заметным, громким, счастливым за меня. И я ещё не знала, что за эти сорок минут он успел сделать то, о чём никто из нас даже не догадывался.
