Он всё-таки переступает порог. Некоторое время будто топчется у стойки, потом молча стягивает с пальца кольцо и кладёт его на стекло. Сотрудница по ту сторону витрины берёт украшение пинцетом, кладёт на весы, что‑то заносит в журнал. Четыре целых и две десятых грамма. Отец выводит подпись внизу бланка, получает наличные. Чек он не суёт в карман — прячет глубже, под подкладку пиджака, туда, где давно разошёлся шов.
Зачем так далеко?
Потому что эта бумажка — как клеймо. Свидетельство того, что у него не нашлось денег на свадьбу собственной дочери. Что он — мужчина за шестьдесят, ночной вахтёр, когда‑то инженер, когда‑то муж, человек, у которого многое осталось в прошлом, — не сумел собрать восемь тысяч гривен, не расставшись с обручальным кольцом от брака, которого уже давно не существовало.
Он засунул квитанцию как можно глубже и сделал вид, что её нет. Забыл ли он о ней? Скорее всего, помнил. Просто никогда не доставал.
Маме я набрала только вечером. Не сразу: перед этим заварила чай, выпила две кружки подряд и доела половину пачки «Юбилейного», найденного в его шкафчике над плитой. Срок годности истёк ещё зимой. Печенье оказалось отсыревшим и пресным, будто размокший картон.
— Мам, — сказала я, когда она ответила. — Папа закладывал своё обручальное кольцо.
В трубке повисла пауза. Длинная, с лёгким шуршанием — наверное, она переложила телефон в другую руку.
— Когда это было?
— В день моей свадьбы.
Снова молчание. Потом коротко:
— Глупец. Я предлагала ему деньги, а он отказался.
— Ты предлагала?
— За неделю до торжества. Спросила, нужны ли средства на подарок. Он сказал, что обойдётся. Мол, справится.
Она замолчала и добавила уже тише:
— Ну вот, выходит, справился.
Я хотела спросить, почему она тогда ничего мне не сказала. И тут же поняла — а что бы изменилось? Я бы начала жалеть его заранее, а он этого терпеть не мог. Для него жалость была унижением. Бедность — просто обстоятельство, временная неурядица. А жалость — приговор, от которого не отмоешься.
Мама, как всегда, завершила разговор первой. Она всегда первой нажимала «отбой».
Мы с Сергеем прожили вместе девять лет, а потом так же спокойно разошлись. Без сцен и битья посуды — словно два состава на сортировочной станции получили разные направления и тихо укатили каждый по своему пути. Квартиру обменяли. Составили расписание для Софии: вторник, четверг и каждые вторые выходные с отцом. Она адаптировалась быстро. Дети вообще приспосабливаются быстрее, чем взрослые. Или нам так кажется, потому что нам проще в это верить.
Отец ни разу не заговорил со мной о разводе. Я приезжала к нему на Ткацкую по субботам, привозила сырники из «Вкусвилла» и пачку «Явы». Он ставил на плиту чайник, а я споласкивала его единственную кружку со сколотой ручкой. Мы сидели на кухне, пропахшей газом и старым линолеумом, и почти не разговаривали. Он расспрашивал про Софию. Я отвечала. Он кивал. Иногда делился новостями о рыжем коте с надорванным ухом, который повадился приходить к нему на подоконник.
— Подкармливаю его, — говорил отец. — «Вискас» покупаю.
— Пап, тебе самому бы что‑нибудь получше покупать, — отвечала я.
Он лишь криво усмехался — не улыбался полностью, будто широкая улыбка ему была не по размеру.
И ни в одну из этих суббот он не обмолвился о кольце. Ни разу не попросил ни денег, ни поддержки, ни простого сочувствия, словно даже сама мысль о просьбе была для него чем‑то невозможным.
