Привычка — это когда перестаёшь видеть трещину и больше не боишься порезаться.
Я раскрыла снимок на экране и увеличила его движением пальцев — медленно, осторожно, будто отодвигала тяжёлые портьеры. Словно за стеклом могло скрываться нечто такое, к чему я ещё не готова.
Набережная. Приморская. Я узнала её сразу. Именно там мы когда‑то гуляли с Оксаной — ей было одиннадцать, и она ещё без стеснения брала меня за руку. В две тысячи девятом Олег с нами не поехал. «Работа», — коротко объяснил он. Мы с дочерью ели сладкую чурчхелу, фотографировались возле ротонды, смеялись от ветра, а он звонил по вечерам и задавал один и тот же вопрос: какая погода? Не «как вы там», не «я скучаю». Только — какая погода.
Наверное, именно тогда у меня впервые мелькнула мысль, что мы существуем не вместе, а параллельно. Как вещи на одной полке: стоят вплотную, иногда даже соприкасаются, но каждая — отдельно.
Женщина рядом с ним была ниже ростом. Олег — метр восемьдесят два, а она едва доставала до его плеча. Широкополая шляпа, лёгкое платье в мелкий цветочный узор. Не юная — и это почему‑то имело значение. Я не могла объяснить себе почему, но это было важно. Не девочка двадцати пяти лет. Примерно моего возраста. Возможно, чуть моложе.
Её ладонь покоилась на его согнутой руке спокойно, без напряжения. Она не цеплялась и не прижималась — просто лежала. Так касаются, когда давно привыкли к этому локтю, к этому шагу, к этому человеку.
Привыкли.
Я закрыла изображение. Через секунду открыла снова. Потом опять убрала. И в конце концов положила телефон экраном вниз, будто он мог смотреть на меня в ответ.
На подоконнике стоял фикус — Олег привёз его из какой‑то командировки. Откуда и когда — я уже не помнила. Растение вытянулось почти до потолка: нижние листья пожелтели и поникли, а верхушка была густой, тёмной, блестящей. Словно дерево решило расти только вверх, отказавшись от всего, что осталось внизу.
К вечеру я заняла себя тремя делами. Сварила куриный суп с вермишелью — тот самый, о котором никто не просил. Разобрала ящик комода, где хранились аккуратно сложенные квитанции за воду за последние два года — зачем я их берегла, сама не понимала. И позвонила Людмиле.
Людмила — моя двоюродная сестра. Шестьдесят один год, живёт в Полтаве, работает в архиве. Она знает о людях больше, чем они сами о себе. Не из‑за особого ума — из‑за внимательности.
— Тетяна, ты себя слышишь? — спросила она вместо приветствия.
Я молчала.
— Ты звонишь мне в среду, в девять вечера, и обсуждаешь погоду. Ты никогда не звонишь по средам. Что произошло?
Я собиралась рассказать. Уже вдохнула. Но вдруг поняла: стоит произнести это вслух — и всё станет реальностью. Пока слова не сказаны, их можно отменить, переписать, объяснить иначе. Сказанное — как подпись под документом. Обратно не вернёшь.
— Ничего, Люд. Просто захотелось услышать тебя.
Она выдержала паузу. Людмила умеет молчать так, что слышно, как работают её мысли.
— Хорошо, — наконец произнесла она. — Когда решишься — набери. Я на месте.
Я отключилась и долго сидела в коридоре на банкетке, которую мы купили в IKEA четырнадцать лет назад. Правая сторона обивки была заметно потёрта — там всегда присаживается Олег, чтобы завязать шнурки. Левая, моя, почти не изменилась. Я редко сижу — обуваюсь стоя, наспех.
Изношенный правый край. Почти новый левый. Двое людей, двадцать девять лет деливших одну банкетку и стеревших каждый свою половину.
Ночью сон не пришёл. Я легла на его сторону кровати — без причины, просто так. Его подушка пахла шампунем и ещё чем‑то едва уловимым, что невозможно описать словами, но я узнала бы из тысячи ароматов. Наверное, так и измеряется двадцать девять лет — ты различаешь запах, но не можешь дать ему название.
В три часа я поднялась и пошла на кухню. Из верхнего шкафа достала папку с документами. Брачного договора у нас нет — мы его не заключали. Свидетельство о браке, выданное Кировским ЗАГСом двадцать третьего августа тысяча девятьсот девяносто шестого года, лежало сверху.
