Солонку я когда-то привезла из Киева. Это было двенадцать лет назад: стихийный рынок у кремля, пыль, жаркий ветер и сто пятьдесят гривен, которые я без колебаний отдала за нелепую глиняную вещицу. Она была неровная, с подтёками глазури цвета варёной сгущёнки и чуть перекошенным горлышком. Олег тогда только усмехнулся: «Зачем она тебе? Дома же есть приличная». Но я всё равно положила её в сумку.
Теперь я стояла на кухне и смотрела именно на неё, будто в ней можно было найти ответ. А рядом на столе светился телефон — непрочитанное сообщение от Оксаны.
«Мам, тут папа. Не один».
Ни смайликов, ни лишних слов. И прикреплённое фото. Снимок расплывчатый, словно сделан украдкой, на бегу. Набережная, пальмы, белый парапет, ослеплённый солнцем. Олег — в пол-оборота. Возле него женщина в соломенной шляпе. Лица не разобрать, только её ладонь у него на локте. Узкая кисть, тёмный лак на ногтях.
Одесса.
Он уверял, что едет в Киев. Мол, трёхдневная командировка, совещание по проекту очистки воды. Я ещё гладила ему голубую рубашку — ту, в которой он всегда старается выглядеть особенно серьёзным. У неё тесноват воротник, и он неизменно расстёгивает верхнюю пуговицу уже в такси, думая, что я не замечаю.
На фотографии рубашка была другой. Белая, льняная. Я такой не видела.
Я включила чайник. Когда не понимаешь, как поступить, проще всего заняться привычным. Чайник — это пауза длиной в несколько минут: слушаешь, как усиливается шум, смотришь в одну точку и будто откладываешь решение. Но в этот раз вода закипела слишком быстро, словно спешила напомнить, что отсрочки не будет.
Я перечитала сообщение. Потом ещё раз. Буквы не изменились, смысла не прибавилось.
Оксана больше ничего не написала. Ни вопроса, ни оценки — просто констатация. Она всегда так: коротко, без эмоций, будто передаёт официальный документ. Двадцать шесть лет, а говорит со мной интонацией нотариуса.
Я набрала: «Хорошо». Удалила. Потом: «Ты уверена?» — снова стёрла. В конце концов отправила одно слово: «Спасибо».
Спасибо. Смешно. За что именно?
Мы с Олегом женаты двадцать девять лет. Не юбилейная дата, не повод собирать гостей. Двадцать девять — это когда знаешь, какой стороной он кладёт зубную щётку на раковину, что по четвергам ест творог без сахара, что храпит исключительно на левом боку и ставит будильник на 6:42, потому что однажды вычитал: нечётные числа бодрят лучше.
Почти три десятилетия — это иллюзия полной осведомлённости. Кажется, будто о человеке известно всё. А потом внезапно выясняется, что самое главное осталось за кадром.
Я опустилась на стул. Кухня сияла чистотой: утром, перед его отъездом, я вымыла пол. Плитка блестела. Между четвёртым и пятым рядом шов темнел сильнее остальных — я много лет собиралась его отбелить и столько же лет откладывала. И вот сейчас именно об этом вспомнила.
Удивительно, какие мелочи приходят в голову, когда почва уходит из-под ног. Не о муже думаешь. Не о незнакомке в шляпе. А о полоске между плитками.
Телефон зазвонил. Олег.
Я смотрела на экран с его именем. Буквы будто подрагивали — хотя это дрожала моя рука, едва заметно, как стрелка компаса рядом с магнитом.
Я не ответила.
Через минуту звонок повторился. Потом ещё раз. Затем пришло сообщение: «Тетяна, ты занята? Перезвони, как освободишься».
Тетяна. Так он обращается ко мне, когда всё спокойно. Если хочет о чём-то попросить — называет полным именем. Когда чувствует вину — смягчает до «Танечка». Сейчас просто Тетяна. Значит, у него всё в порядке. Значит, он не подозревает, что я уже видела фото.
Я налила чай в кружку с отколотым краем. Её давно следовало выбросить. Ободок острый — можно поранить губу, если пить не с той стороны. Но я всегда поворачиваю её правильно. Привыкла.
Наверное, в этом и кроется суть. Я привыкла ко многому: к сколотой посуде, к тесным воротникам, к будильнику на 6:42. Привычка — это вовсе не любовь.
