В руках у Валеры была одна-единственная роза в целлофане — дешевый жест, на который он, видимо, наскреб последние копейки.
Инга хотела подойти. Хотела сорвать с него этот шарф, крикнуть этой женщине: «Беги!», рассказать про Зинаиду Марковну и пустые кастрюли.
Но она остановилась.
Она увидела, как женщина кокетливо поправила прическу и открыла сумочку, чтобы достать платок. В этом жесте было столько же одиночества и жажды тепла, сколько было в самой Инге три месяца назад.
Инга поняла: такие, как Валера, существуют только потому, что есть такие, как она. Женщины, готовые верить в любую сказку, лишь бы не слышать тишины в пустой квартире.
Если она сейчас разрушит его игру, он просто найдет другую жертву. А эта женщина… возможно, этот вечер с «непризнанным художником» — единственное, что держит её на плаву в этом сером мире.
Инга развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
Эпилог
Грустный и поучительный финал наступил через полгода.
Зинаида Марковна тихо ушла во сне. Инга была единственной, кто пришел проводить её. Валеру так и не нашли — ни полиция, ни социальные службы.
Инга стояла у могилы и думала о том, что самая страшная цена, которую мы платим за свою доверчивость — это не деньги.
Это выжженная земля в душе. Теперь, когда к ней подходили знакомиться, она видела не человека, а схему. Не улыбку, а расчет.
Она вернулась в свою квартиру. На плите стояла пустая кастрюля. Инга открыла холодильник, посмотрела на полки.
Там было всё, что нужно: овощи, мясо, фрукты. Но ей совсем не хотелось готовить.
Она поняла: Валера украл у неё не просто продукты. Он украл у неё вкус к жизни. Теперь она была сыта, но эта сытость была горькой.
Мораль этой истории проста и жестока: когда вы впускаете в свой дом человека «с общим горем», убедитесь, что его горе — не способ пообедать за ваш счет.
И помните: те, кто громче всех кричит о «святой любви к матери», часто используют это имя как щит для собственного эгоизма.
Инга Петровна выключила свет на кухне. В темноте панельного дома тысячи окон светились таким же желтым, обманчивым светом.
И за каждым из них кто-то, возможно, прямо сейчас наливал добавку борща человеку, который уже приготовил пакеты для другого адреса.
Жизнь продолжалась, но в ней больше не было места для колдовского зелья. Остался только холодный расчет и тишина, которую больше не хотелось заполнять чужими сказками.
