Валентина Павловна резко вцепилась в лацкан его дорогого пальто и притянула сына к себе.
— Значит, ты вынудил меня переписать на тебя часть дела, заставлял решать вопросы, давить на людей ради… чужого младенца?!
Артём попытался вывернуться, но Валентина Павловна с неожиданной, почти пугающей силой тряхнула его за грудки. В ее взгляде вспыхнуло такое ледяное презрение, что он сразу сник, будто с него разом сорвали всю напускную уверенность.
— Мам, я могу всё объяснить! Я правда думал, так будет лучше для всех! Кристина знала, она была не против! — залепетал он, окончательно теряя остатки прежней самоуверенности.
Валентина Павловна смотрела на него тяжело, часто дыша. На лице ее застыло брезгливое, почти болезненное отвращение. В эту минуту в ее сознании с грохотом рассыпалась вся тщательно выстроенная картина будущего: фамилия, наследник, продолжение рода, власть, деньги, семейное влияние.
— С этого дня у меня нет сына, — выдавила она сквозь зубы. — Юристы отменят все бумаги, до последней подписи. Ты останешься с пустыми руками. А дальше живи как знаешь — со своей Кристиной и своими лживыми планами.
Она резко отвернулась и, даже не взглянув на Марию, направилась к автомобилю. Артём кинулся за ней, выкрикивая что-то сбивчивое, пытаясь оправдаться, но массивная дверца внедорожника захлопнулась прямо перед его лицом.
Мария медленно опустилась на деревянную лавку у калитки и обняла себя за плечи. Внутри было странно тихо. Пусто — и вместе с тем удивительно свободно. Она смотрела, как машина, разбрызгивая грязную весеннюю жижу, исчезает за поворотом.
Артём остался стоять возле ворот. Он повернулся к Марии, и в его глазах было столько злобы, что она невольно поежилась. Но теперь он уже ничего не мог ей сделать. Без материнских денег и связей он оказался всего лишь красивой оболочкой, за которой не было ни силы, ни характера.
Он выкрикнул в сторону пустой дороги несколько злых слов, пнул ногой колесико брошенной дорожной сумки и, спотыкаясь на разбитой тропе, побрел к поселку. Мария проводила его взглядом и вдруг с абсолютной ясностью поняла: назад он больше не придет.
Память сама потянула ее туда, где всё началось. Прошло чуть больше полутора лет. Тогда был дождливый Львов, куда Мария приехала на мастер-класс по керамике.
Вечером знакомые мастера уговорили ее заглянуть в творческое пространство, где в тот день звучал живой джаз. Высокие кирпичные арки, мягкий полумрак, густые вибрации контрабаса, отражающиеся от стен. Мария стояла там в своем простом бежевом свитере и чувствовала себя немного не на месте среди яркой, шумной публики.
Она остановилась у барной стойки, когда кто-то неловко задел ее локоть. Из чужого бокала на ткань плеснулось красное сухое вино, расползаясь большим темным пятном. Мария растерянно смотрела на испорченный свитер, не зная, рассмеяться ей или заплакать.
— Извини, я не нарочно, — рядом прозвучал низкий, чуть хрипловатый голос. — Пятно, может, и отстирается, а вот испорченное настроение вернуть сложнее.
Она подняла глаза. Перед ней стоял высокий мужчина с темными, непослушно взъерошенными волосами и внимательными карими глазами. Одет он был просто — в черную толстовку без всякой вычурности. Это был Максим, трубач, который выступал в тот вечер на сцене.
Он тут же снял с себя толстовку и протянул ей. Вещь оказалась большой, теплой, пахла дождем и терпким мужским парфюмом.
— Надень поверх. Будет выглядеть так, будто это смелое дизайнерское решение, — сказал он и улыбнулся так открыто, что ее обида исчезла почти мгновенно.
Они заговорили. Максим оказался человеком редкой увлекательности: рассказывал о гастролях, о ночных партитурах, которые сочинял в тишине, о музыке, способной менять в человеке целый мир.
Из клуба они вышли вместе. Долго бродили по ночному Львову, слушали, как дождь шуршит по старым улочкам и стекает с крыш. Потом Максим предложил подняться к нему — в крошечную съемную студию под самой крышей.
Та ночь казалась нереальной. За окном капли барабанили по жестяному карнизу, в комнате пахло глиной — Максим признался, что когда-то тоже пробовал лепить. Марии было с ним так спокойно и близко, будто они знали друг друга не несколько часов, а целую жизнь.
Но к утру волшебство рассеялось. У Максима был ранний рейс на большой европейский фестиваль. Он торопливо бросал вещи в сумку, на клочке бумаги записывал ее номер телефона, обещал позвонить сразу, как доберется.
Они потерялись почти нелепо. На следующий день Мария уронила телефон в воду, гуляя после занятия. Все контакты исчезли. Она даже его фамилии не знала. А спустя несколько недель на тесте проступили две четкие полоски.
И именно тогда рядом возник Артём со своей настойчивой заботой. Он говорил красиво, уверял в любви, обещал защитить ее от любых трудностей. Мария поверила и совершила ошибку: попыталась спрятаться от собственных страхов за чужой спиной.
В полесской глуши время побежало быстро. Матвей рос крепким, любознательным мальчиком. Его темные кудри, упрямый взгляд и особый разрез глаз всё чаще напоминали Марии того музыканта из львовского клуба.
Сама она не позволяла себе опускать руки. Сначала лепила простую посуду для соседей и местных жителей. Потом стала пробовать новые способы обжига, смешивать глину с речным песком, добавлять сосновые иглы, искать собственную фактуру.
Ее изделия выходили необычными — теплыми, живыми, будто в каждой чаше или вазе оставался отпечаток дыхания земли. Слух о талантливой мастерице из глубинки быстро разошелся в сети. Постепенно у Марии появились первые серьезные заказчики.
