— Наталия Николаевна… — произнесла я и осеклась. Полное имя прозвучало чересчур официально, но перейти на привычное «тётя» язык не повернулся. — Я скажу всё как есть. Только пообещайте: не нужно на него давить. Он взрослый, сам отвечает за свои решения.
— Говори, — тихо ответила она.
Я изложила всё без лишних красок — коротко, почти протокольно, стараясь удержаться от эмоций. Просто последовательность событий. Когда я замолчала, в трубке повисла тяжёлая пауза.
— Дурень он, — наконец выдохнула Наталия. — Если сможешь… попробуй простить.
— Зла я не держу. Но возвращаться и выходить замуж — нет.
— Понимаю, — сказала она и отключилась.
Я осталась сидеть на кухне Юлиной квартиры, уставившись в стену. На бежевых обоях темнело неровное пятно — когда-то там был приклеен плакат, а потом его сорвали вместе с верхним слоем бумаги. Серый след на ровном фоне. Внутри у меня ощущалось примерно то же — будто что-то аккуратно оторвали, оставив шероховатость.
Спустя неделю Олег написал: «Можно увидеться? Хочу всё объяснить нормально».
Я промолчала. Через сутки пришло новое сообщение: «Я не сержусь, что ты ушла. Давай попробуем начать сначала».
Ответила коротко: «Сначала — это когда пересдают зачёт. Я не была твоим испытанием».
В ответ прилетело длинное голосовое. Я не стала слушать — удалила сразу.
Через месяц он возник снова. На этот раз — лично. Поджидал у подъезда Юлиной пятиэтажки, когда я возвращалась с работы. Я заметила его издалека: расстёгнутое пальто, руки в карманах, напряжённые плечи. Он заметно осунулся.
— Привет, — сказал он.
— Здравствуй.
— Оксан, я правда думал, что так будет легче. Мне тридцать пять. Я никогда не подходил так близко к браку… к «навсегда». Я сомневался в себе, не в тебе.
— Ты «сомневался в себе» и при этом начал встречаться с другой. Прекрасная стратегия: если не работает кран — постучи по батарее.
Он криво усмехнулся.
— Ты всегда мыслила яснее меня.
— Дело не в ясности. Просто я не считаю отношения лабораторией, где можно проверять гипотезы. Они либо есть, либо их нет.
— Они есть, — упрямо сказал он.
— Уже нет.
Повисла тишина. Со двора доносился визг детворы, ветер гонял по асфальту пустой пакет. Я смотрела на его ботинки — те самые замшевые, которые подарила ему на тридцатитрёхлетие. Судя по виду, за ними давно не ухаживали.
— Что мне сделать, чтобы ты вернулась? — спросил он.
— Ничего.
— Должен же быть выход.
— Выход существует, — ответила я спокойно. — Но он невозможен. Ты не можешь отменить свой поступок. А я — забыть то, что узнала. Это тупик.
— Любой тупик можно обойти.
— Если есть дорога в сторону.
Я обошла его и зашла в подъезд. Поднимаясь по ступеням, слышала, как он стоит внизу, не решаясь уйти. Потом хлопнула дверь.
Прошло полгода. Теперь я сидела на кухне уже своей квартиры. Небольшая однокомнатная на окраине — зато с лоджией, выходящей на парк, и раздельным санузлом. Юлия помогала перевозить вещи, мама привезла шторы, коллеги сложились на холодильник. Я впервые за долгое время жила одна и училась не пугаться тишины.
Белая коробка с туфлями всё это время стояла у мамы в кладовке. Я забрала её у Олега, но домой не понесла. В одну из суббот мама приехала сама, поставила коробку на табурет и сказала:
— Решай. Выбросить жалко, хранить — тоже груз.
Я вынесла её на балкон. Зимой картон покрылся инеем, весной отсырел. В мае — в день, когда должна была быть свадьба — я всё-таки открыла коробку.
Туфли уцелели. Атлас слегка пожелтел по краям, но форму держал. Я надела одну, прошлась по комнате. Девять с половиной сантиметров — раньше это была высота надежды, связанной с другим человеком. Теперь — просто напоминание о том, что я больше не позволю превращать свою жизнь в эксперимент.
Я сняла их и разместила объявление — за половину цены.
Через два дня их купили. Девушка мерила прямо в прихожей и радостно смеялась:
— У меня свадьба в сентябре!
Я улыбнулась и пожелала ей счастья, не вдаваясь в подробности.
Тем же вечером в ленте соцсетей мне попался пост Олега. Он женился. Не на той из отдела продаж, а на другой — с простым лицом и длинной каштановой косой.
Я смотрела на фотографию несколько минут, затем закрыла страницу. Боли не было. Скорее — лёгкое удивление. Интересно, проверял ли он свои чувства перед тем, как идти в загс? Или я осталась единственным «экзаменом», который он когда-то провалил?
