Он произнёс это тихо, почти беззвучно.
— Мы уже полчаса ходим по кругу, — устало сказала я. — Ты высказался. Я услышала.
— Ты услышала только то, что тебе удобно.
— Нет. Я восприняла именно то, что ты сформулировал. Ты начал отношения с коллегой, чтобы проверить, жива ли любовь. Это дословно твоя фраза. Я ничего не додумывала.
— Но итог-то какой? — вспыхнул он. — Я понял, что люблю тебя!
— А если бы понял обратное? — я почувствовала, как внутри всё холодеет. — Ты бы просто промолчал? Или сообщил бы за ужином: «Оксана, я провёл эксперимент — ты не прошла отбор»?
Олег резко поднялся.
— Я не ставил тебя в ряд каких-то показателей!
— Тогда к чему вообще была эта «проверка»?
Мы сорвались оба. Кричали так, что, наверное, слышал весь подъезд. В нашей панельной девятиэтажке звук проходил сквозь стены, как сквозняк, а сейчас это был не шёпот, а столкновение двух голосов — резкое, металлическое. И с каждой фразой я ощущала, как от моей прежней жизни отламываются куски. Не рушатся эффектно — а осыпаются сухо, как старая побелка.
Первым сдался он.
— Я хотел сделать лучше, — выдохнул Олег, и последние слова прозвучали почти неслышно.
— Ты хотел сделать спокойнее для себя, — ответила я уже без крика. — Чтобы не мучиться сомнениями. Сомневаться — нормально. Но если сомнения снимают через другую женщину, это не про любовь. Это про страх.
Он ничего не возразил. Просто вышел из комнаты. С кухни донёсся скрип дверцы холодильника, шум льющейся воды.
Я присела к комоду и выдвинула нижний ящик. Начала складывать своё. Тёплый свитер, джинсы, несколько футболок, бельё, косметику. Вещей оказалось удивительно мало. Почти всё в квартире было «наше»: диван, стол, тарелки, техника. Но делить общее — потом. Сейчас мне нужно было забрать только своё.
Когда чемодан наполнился примерно наполовину, Олег вернулся. В руке — стакан воды. Он пил маленькими глотками и смотрел на меня поверх стекла.
— Ты можешь остаться, — сказал он. — Квартира всё равно наша.
— Твоя, — спокойно поправила я. — По документам она оформлена на тебя.
— Мы же обсуждали…
— Брачный договор, — закончила я. — До которого так и не дошли.
Он поставил стакан на комод.
— Я тебя не выгоняю.
— Я ухожу по собственной воле.
— И куда ты пойдёшь?
Вопрос был логичный. Мама жила в двухкомнатной квартире с младшей сестрой — там и так тесно. Юлия снимала однушку с проходной комнатой и старым британским котом. Аренда сейчас кусалась, а с моей «серой» зарплатой придётся ещё и кредит оформлять. Но все эти сложности казались мне решаемыми. Остаться же здесь — среди этих стен, рядом с этим человеком, в коридоре, где до сих пор витал сладковатый запах миндаля, — значило предать себя.
— К Юлии, — ответила я.
— Ты серьёзно будешь жить у неё в проходной, рядом с её котом?
— Буду.
Я закрыла молнию чемодана. Сняла пальто с крючка, сунула в сумку зарядное устройство, ноутбук, папку с документами. Всё. Белая коробка с туфлями так и осталась лежать на кровати.
— А обувь? — спросил Олег.
— Пусть остаётся. Вдруг захочешь ещё кого-нибудь «проверить».
Он вздрогнул, словно я его толкнула. Но я не толкала. Я просто уходила.
Лифт мягко закрыл двери. В зеркале я увидела женщину с выпрямленной спиной и потухшими глазами. Слёз не было. Они пришли позже — недели через две, когда я пыталась уснуть на Юлином диване под ровное мурлыканье её кота и вдруг подумала, что мамино любимое «я же предупреждала» я так и не услышу.
Когда мама узнала, что свадьбы не будет, она сказала только: «И слава богу, что сейчас, а не через пару лет». И это «слава богу» оказалось больнее любого упрёка.
А тогда, в такси, я просто сидела, прижимая к груди чемодан, и ничего не чувствовала.
Следующие дни растворились в тумане. Я позвонила в банкетный зал. Администратор, которая показывала нам площадку ещё в первый раз, долго молчала, когда я сообщила, что торжество отменяется.
— Предоплата не возвращается, — наконец произнесла она.
— Я знаю.
— Можно спросить причину?
— Личные обстоятельства.
— Понимаю… Мне жаль.
Мне тоже было жаль. Потраченных денег, продуманных деталей, несостоявшихся тостов. Платье висело в чехле у мамы — я попросила пока его не трогать, хотя внутри уже понимала: надевать его мне не придётся.
Самым тяжёлым оказался разговор с мамой Олега. Она позвонила сама — через три дня после моего ухода.
— Оксана, я ничего не понимаю, — голос Наталии дрожал. — Олег говорит, что ты просто собрала вещи и ушла. Так ведь не бывает. Что произошло?
Она всегда относилась ко мне тепло — не из вежливости, а по-настоящему. Мы вместе выбирали пряжу на рынке, спорили о сортах чая, обсуждали соседские новости. Я знала, что для неё это тоже удар.
— Наталия Николаевна… — начала я и на секунду замолчала, собираясь с мыслями.
