— И не смей высовываться из своей комнаты, бесстыжая! Только покажись гостям — пожалеешь! — прошипела свекровь.
— Даже не вздумай! — Галина Петровна резко обернулась, и её серьги со стразами качнулись, рассыпав по стенам блики. — Чтобы духу твоего не было, пока Нестеровы здесь! Сиди в своей норе и помалкивай!
Оксана застыла у приоткрытой кухонной двери, сжимая в руках кухонное полотенце. Сквозь щель она наблюдала, как свекровь поправляет вазу с искусственными розами на журнальном столике, разглаживает салфетки, придирчиво проверяет, ровно ли выставлены хрустальные бокалы на подносе.
— Мама, успокойся… — попытался вставить Тарас, но Галина Петровна оборвала его движением руки, словно отмахнулась от назойливого насекомого.
— Только этого не хватало — опозориться перед людьми! Сейчас придут Нестеровы, увидят эту… — она запнулась, подбирая слово, — увидят её. И что подумают? Что мой сын женился неизвестно на ком?
Оксана тихо прикрыла дверь. Пальцы дрожали, но она заставила себя дышать ровнее. Три года. Уже три года она живёт в этой квартире на Покровке, в самом центре Киева, и каждый раз, когда в доме появляются гости, её прячут, будто неловкую тайну. Словно бракованный товар, который стыдно выставить напоказ.
Через несколько минут раздался звонок. До неё донеслось оживлённое щебетание Галины Петровны, смешавшиеся голоса, затем смех Тараса — особенный, светский, таким он с ней никогда не смеялся.
Оксана подошла к окну своей комнаты — «норы», как называла её свекровь, — и посмотрела на вечерний город.
Октябрьские сумерки быстро сгущались. В домах напротив одно за другим вспыхивали окна. И вдруг ей пришло в голову: сколько таких же женщин сейчас стоит за этими стёклами? Сколько из них вынуждены быть невидимыми в собственном доме, скрываться от чужих взглядов?
Она выросла во Львове, в простой семье. Отец трудился на заводе, мать работала библиотекарем. После техникума Оксана перебралась в Киев, снимала комнату в спальном районе и устроилась администратором в стоматологическую клинику. Там и познакомилась с Тарасом. Он пришёл лечить зуб, шутил, улыбался, потом пригласил её на кофе. Тогда он казался другим. А может, ей просто хотелось так думать.
— Оксана, принеси лёд, — раздался из гостиной голос Тараса, с теми интонациями, которыми обычно обращаются к прислуге.
Она достала форму с кубиками из морозилки и вышла к гостям. В комнате стоял густой аромат дорогих духов и коньяка. За столом сидели Нестеровы — ухоженная пожилая пара. Рядом сияла Галина Петровна, довольная и нарядная.
— А вот и наша помощница, — произнесла она, даже не взглянув на невестку. — Поставь на стол и можешь идти.
Вера Семёновна Нестерова, сухощавая дама лет шестидесяти с холодным взглядом, окинула Оксану с головы до ног.
— Это кто? Новая домработница?
Воздух будто застыл. Оксана поставила ёмкость со льдом и медленно подняла глаза. Тарас сделал вид, что увлечён телефоном. Галина Петровна натянуто улыбнулась.
— Ну что вы, Вера Семёновна! Это… дальняя родственница. Иногда помогает по хозяйству.
Родственница. Жена её сына — «дальняя родственница».
Внутри у Оксаны что‑то тихо щёлкнуло. Почти неслышно, но она ощутила, как этот звук отдался во всём теле. Она вытерла руки о фартук, затем сняла его. Аккуратно сложила и повесила на спинку стула.
— Я его жена, — произнесла она негромко, но отчётливо. — Жена Тараса. Уже три года.
Галина Петровна вскочила так резко, что опрокинула чашку — кофе растёкся по скатерти.
— Как ты смеешь?! Вон отсюда! Немедленно покинь гостиную!
— Нет, — Оксана покачала головой. — Я никуда не уйду. Мне надоело прятаться в собственном доме.
Тарас наконец поднял взгляд. На его лице смешались раздражение, растерянность и ещё что‑то — страх перед матерью.
— Оксана, не устраивай сцен. Иди к себе, потом обсудим.
— Потом? — она коротко рассмеялась. — У нас всё «потом» уже три года. Когда мама не услышит. Когда гостей не будет. Когда все уснут. Я больше не собираюсь ждать этого «потом».
Нестеровы сидели ошеломлённые, явно не ожидая подобного поворота. Галина Петровна побагровела.
— Неблагодарная! Я из жалости пустила тебя в этот дом! Кормила, одевала, а ты…
— Из жалости? — голос Оксаны окреп. — Я здесь потому, что ваш сын женился на мне. И с первого дня вы делали всё, чтобы я чувствовала себя прислугой, а не членом семьи.
Она прошла в прихожую, взяла сумку, надела пальто. Рука снова дрожала, но на этот раз в этом дрожании уже не было прежнего страха — только решимость, которая толкала её к двери и к словам, за которыми последуют поступки.
