Разумеется, Валентина Павловна немедленно купила билет на поезд. Всё, как всегда, — чётко и без промедления.
— Она просто соскучилась, — произнёс Олег с тем выражением, будто этим объяснялось абсолютно всё. — Ей в этом году семьдесят пять.
— Семьдесят четыре, — тихо уточнила я. — Семьдесят пять будет только в ноябре.
Он нетерпеливо отмахнулся.
— Да какая разница. Мать у меня одна. И мы у неё одни. А море… море подождёт.
И в этот момент во мне словно щёлкнуло. Я вспомнила каждое его «подождёт». Все семь лет. Каждый раз, когда я доставала чемодан, а потом задвигала обратно в шкаф. Купальники с неотрезанными бирками. Отпускные, которые так и не стали отпуском. Шестьсот сорок тысяч гривен, растворившихся в никуда. Четыре отменённые поездки. И мои ладони — сухие, потрескавшиеся от антисептиков после бесконечных двенадцатичасовых смен.
— Хорошо, — сказала я спокойно.
Он облегчённо выдохнул. Плечи опустились. Решил, что всё снова пойдёт по привычному сценарию.
— Вот и правильно, — одобрительно кивнул он. — Я тогда маме перезвоню, скажу, чтобы взяла своё постельное бельё. У нас лишнего нет.
Я молча кивнула и вышла из кухни.
В комнате Софии было тихо — только свет от экрана телефона освещал её лицо.
— Начинай собираться, — сказала я.
Она удивлённо подняла голову.
— Мам, он же сказал…
— Я слышала, что он сказал. Чемодан. Купальник. Книги. Зарядку не забудь. Паспорта у меня.
София смотрела на меня несколько секунд, словно проверяя, не передумаю ли. А потом вдруг улыбнулась — так искренне, как не улыбалась уже давно — и полезла в шкаф за рюкзаком.
Я вернулась на кухню. Олег всё ещё разговаривал по телефону, оживлённо обсуждая с Валентиной Павловной, какие простыни ей удобнее привезти.
— Олег, — перебила я. — Я не буду отменять билеты.
Он медленно поднял на меня глаза.
— Что значит — не будешь?
— Это значит, что мы с Софией улетаем. А ты остаёшься встречать маму.
В трубке стало тихо. Похоже, Валентина Павловна тоже притихла.
— Ты это серьёзно сейчас? — его голос стал жёстче.
— Абсолютно. Семь лет я не отдыхала ни дня. Четыре раза мы теряли деньги. Я работаю шесть дней в неделю по двенадцать часов. Мне сорок восемь. И я хочу увидеть море.
— А как же мама? Что я ей скажу?
— Скажи правду. Что твоя жена впервые за семь лет уехала в отпуск.
Он резко встал, стул неприятно скрипнул по полу.
— Если ты уедешь, это будет неуважение. И к ней, и ко мне.
— А отменять мои отпуска — это было уважение?
Он замолчал. Только сильнее сжал телефон. Из динамика донеслось тревожное: «Олег! Что происходит? Что она там придумала?»
Я больше ничего не сказала и ушла.
Ночью я так и не легла. Перебирала документы: два паспорта, бронь гостиницы, страховку, трансфер. Всё оплачено. Всё действительно.
Утром я написала короткую записку:
«Олег, мы с Софией улетели. Вернёмся через десять дней. Встреть маму. Нам нужен этот отпуск. Оксана».
Оставила её на столе возле его чашки. Разбудила Софию, вызвала такси. Чемоданы тихо стукнули о порог.
Я оглянулась — квартира спала. Олег тоже.
— Поехали, — сказала я дочери.
В машине София молчала, глядя в окно. Потом тихо спросила:
— Он будет сердиться?
— Конечно, — ответила я честно.
— И что дальше?
За стеклом медленно проплывал утренний город — серый, знакомый до боли. Через несколько часов передо мной будет море. Настоящее.
— А дальше — ничего, — сказала я.
В аэропорту я отключила телефон. Включила уже в самолёте, когда мы поднялись над облаками. Двенадцать пропущенных от Олега. Три сообщения от Валентины Павловны: «Оксана, ты в своём уме?», «Верни ребёнка немедленно!», «Я так это не оставлю».
Я убрала телефон в сумку. София читала книгу, за иллюминатором тянулись облака.
Море оказалось тёплым и живым. И я впервые за семь лет позволила себе просто лежать на песке и ни о чём не думать.
Прошло три недели.
Мы вернулись загорелые и спокойные. В холодильнике нас ждали банки с маринованными огурцами — гостинец от Валентины Павловны. На столе лежала моя записка. Олег даже не сдвинул её.
Он сидел в гостиной. Посмотрел на нас — внимательно, молча. Потом поднялся и ушёл в спальню, закрыв за собой дверь.
С тех пор он спит на диване. Со мной разговаривает через Софию: «Передай маме, что я задержусь», «Спроси у мамы, где квитанция». Валентина Павловна звонит ежедневно. София слышит через стену: «Сынок, она тебя не ценит. Это не жена, а наказание».
А я сплю спокойно. Впервые за долгие годы. На прикроватной тумбочке лежит ракушка — та, что София нашла на берегу.
Олег говорит, что я разрушила семью. Его мать уверена, что я променяла мужа на курорт. А я думаю о другом: если семь лет подряд жить без передышки, разве нельзя хотя бы однажды выбрать себя?
Я правда поступила слишком резко? Или всё‑таки имела право однажды не спрашивать разрешения и просто улететь к морю?
