Двести тысяч — Алине на Турцию, а собственной жене — «обойдёшься без моря».
Виктор ничего не сказал. И это его молчание прозвучало громче любых оправданий. Не было ни «извини», ни «ты права», ни хотя бы попытки сесть и поговорить. Просто тишина. Глухая, плотная, как бетонная перегородка, в которую я упираюсь словами уже четвёртый год.
Я прошла в прихожую к небольшой тумбе, где у нас обычно лежали автомобильные ключи. Но их там не было. После того ужина у Надежды Викторовны я носила их в сумке. Достала связку, подняла перед ним.
— Это ключи от моей машины, — сказала я спокойно. — Купила я её в две тысячи восемнадцатом. За свои деньги. Ещё до того, как мы с тобой познакомились. И техпаспорт оформлен на меня.
— И к чему это? — Виктор нахмурился.
— К тому, что последние три года ты каждый день ездил на ней, будто она твоя. Бензин оплачивала я. Ремонт — я. Страховку — тоже я. Парковка возле твоей работы — полторы тысячи в месяц. За три года набежало пятьдесят четыре тысячи. И это только место для стоянки.
— Марина, ты сейчас что хочешь сказать?
— Что сегодня машина уезжает на охраняемую парковку. Запасной комплект я тоже заберу. А ты какое-то время покатаешься на автобусе.
У Виктора лицо вытянулось так, что я даже на секунду испугалась: нижняя челюсть буквально отвисла. Он простоял так несколько мгновений, потом наконец закрыл рот.
— Ты это всерьёз?
— Более чем. Ты вывел из нашей семьи шестьсот тысяч. Именно из нашей, Виктор. А мне четыре года повторял: «потерпи». Ну вот теперь твоя очередь терпеть. До офиса тебе ехать тридцать восемь минут на сорок четвёртом автобусе. Я уже посмотрела маршрут.
— Марина, это какой-то цирк! Я не собираюсь трястись в автобусах!
— Тогда купи себе автомобиль. Раз можешь одним переводом отправить двести тысяч, значит, совсем не бедствуешь.
Я сняла с вешалки куртку, обулась. Основные ключи убрала в карман, запасной брелок — в сумку. Не стала больше ничего объяснять. Вышла из квартиры, спустилась во двор, села за руль и отвезла машину на платную охраняемую стоянку в десяти минутах от дома. Оформила место, закрыла салон, проверила двери и вернулась пешком.
Виктор ждал меня в коридоре. В том же халате. Босой, на холодной плитке.
— Ты перегнула палку, — произнёс он глухо.
— Возможно, — ответила я. — А может, наоборот, четыре года слишком слабо гнула.
Он развернулся и ушёл в спальню. Дверь за ним захлопнулась. Я осталась стоять в нашем коридоре — в том самом, где уже третий год торчали провода и виднелся голый бетон. Коридоре, ради ремонта которого Виктор когда-то продал свою машину. Ремонта, которого так и не случилось.
Я прислонилась к стене спиной и глубоко вдохнула. Пальцы слегка дрожали — совсем немного, едва заметно. Так бывает, когда долго держишь на весу тяжёлую коробку, а потом наконец ставишь её на пол.
Но внутри не было ни истерики, ни пустоты. Там стало тихо. Именно тихо. Как в комнате, где весь день бубнил телевизор, а потом кто-то нажал кнопку выключения.
Вечером я заварила себе чай. Достала из холодильника последний кусок пирога — в выходные пекла шарлотку с антоновкой. Села у окна. На улице загорались фонари — похожие на те, что я когда-то считала на Кольцевой. Только теперь я ничего не считала. Просто смотрела сквозь стекло.
Телефон молчал. Виктор так и не вышел из спальни до самой ночи.
Минуло три недели.
Виктор теперь ездит на работу автобусом. По утрам выходит на четверть часа раньше, стоит на остановке с портфелем в руке, похожий на уставшего студента. Возвращается вечером раздражённый, промокший и злой — июнь выдался дождливым.
Надежда Викторовна звонит через день. Сообщает, что я «опозорила мужчину». Что «приличные жёны так себя не ведут». Что «всё можно было решить нормально». Нормально — это, видимо, когда я четыре года пыталась говорить спокойно, а Виктор просто уходил в другую комнату.
Ольга, его сестра, наоборот, написала мне коротко: «Я бы тоже забрала ключи. Только сделала бы это раньше».
А позавчера пришло сообщение от Алины. Откуда у неё мой номер, я не знаю. Скорее всего, дал Виктор. Текст был совсем короткий: «Спасибо за отпуск. Егор в восторге от Антальи». Ни насмешки, ни яда — ничего такого. Она действительно благодарила. Меня. За отдых, оплаченный моим мужем из наших денег.
Я не стала отвечать. Просто заблокировала номер и отложила телефон.
Ключи Виктор больше не требует. Но и разговаривать со мной почти перестал. Только сухие бытовые фразы: «хлеб закончился», «в ванной свет моргает». Вечерами сидит в спальне и что-то листает в телефоне. Может, ищет себе машину. А может, снова пишет своей «Алиночке».
Я не знаю, чем всё закончится. Зато точно знаю другое: ключи от своей машины я теперь всегда держу при себе. В кармане куртки. И каждый раз, когда пальцы нащупывают потёртый брелок, мне становится чуть спокойнее.
Переборщила ли я с этим автобусом? Или пусть наконец сам поймёт, что значит жить, когда тебе годами говорят: «потерпи»?
