— Нет. Я просто зашла в наш общий счёт. В тот самый, который ты сам когда-то предложил объединить.
— Это мой сын, — резко сказал он. — Егор. Мой ребёнок. Ты совсем без сердца, Марина?
Без сердца.
Я поднималась в шесть утра, возвращалась домой ближе к семи вечера, готовила еду, закрывала коммуналку, интернет, страховку на машину, за рулём которой почти всегда сидел он, а не я. И после всего этого именно я оказывалась бессердечной — только потому, что спросила, куда исчезают семейные деньги.
— Семьдесят шесть тысяч гривен, Виктор, — спокойно повторила я. — Почти восемьдесят. А мне на день рождения ты принёс букет за двести гривен. Я чек потом в мусорном ведре увидела. Пять хризантем.
— Ну вот, началось, — он откинулся на спинку стула и криво усмехнулся. — Считать подарки — это уже совсем низко, Марина.
— А переводить бывшей почти восемьдесят тысяч, пока жене говоришь «потерпи», — это, значит, благородно?
Он поднялся из-за стола и молча вышел из кухни. Дверью не хлопнул — Виктор вообще никогда не устраивал громких сцен. Он просто исчезал. Это была его привычная защита: тишина вместо разговора, спина вместо ответа. Будто я не с человеком спорила, а пыталась достучаться до бетонной стены.
Я осталась сидеть за столом одна. Лист с выписанными суммами лежал передо мной, а в вазе у окна всё ещё торчали засохшие хризантемы. Я не выбросила их с марта. Не знаю зачем. Наверное, держала как напоминание самой себе: пять стеблей за двести гривен. А Алине — шестнадцать тысяч на Новый год.
После того разговора я перестала оплачивать ему бензин. Три года подряд заправляла машину сама — примерно по тысяче шестьсот гривен в месяц. За три года набегало пятьдесят семь тысяч шестьсот гривен. Я это тоже посчитала. Считать я, как выяснилось, умела отлично.
Утром я сказала:
— Виктор, с сегодняшнего дня топливо оплачиваешь сам.
Он даже чашку на полпути ко рту остановил.
— Это ещё почему?
— Машина моя. Расходы на неё — тоже мои. Раз у тебя хватает щедрости на бывшую жену, значит, и на полный бак найдётся.
Он заправился сам. Но обида в нём начала копиться, я это видела. Он стал ставить тарелки в раковину так, что они звякали о металл. Не бил, нет. Просто бросал чуть резче, чем нужно, словно проверял: треснет или выдержит. Разговаривал со мной из другой комнаты, не поворачивая головы, коротко, через плечо.
А я впервые за четыре года почувствовала под ногами хоть какую-то опору. Пусть маленькую. Пусть всего лишь бензин. Но это было моё.
Правда, спокойствие длилось недолго. Через три дня на телефон пришло очередное уведомление.
Алина Д. Восемь тысяч гривен.
Назначение платежа: «на кроссовки Егору».
Кроссовки. За восемь тысяч. Пятнадцатилетнему подростку.
А мне — «потерпи, Марина, ну что ты начинаешь».
В субботу Виктор повёз меня к своей матери. На его машине — то есть, если быть точной, на моей. Надежда Викторовна накрыла стол на четверых: она, Виктор, я и его сестра Ольга, приехавшая из Харькова.
Сначала всё шло почти мирно. Салаты, курица, разговоры про рассаду, грядки и погоду. Обычный семейный обед, где все делают вид, что ничего неприятного в жизни не происходит. Потом Ольга спросила:
— А летом куда-нибудь поедете?
Я только открыла рот, но Виктор успел раньше.
— Никуда мы не поедем. Марина теперь каждую копейку трясёт. Я сыну помогаю, а она сцены устраивает.
Я медленно положила вилку на край тарелки. Ольга сразу опустила глаза. Надежда Викторовна тяжело вздохнула и произнесла ровно то, чего я от неё и ждала:
— Мужчина обязан помогать своим детям. Это святое.
— А жене? — тихо спросила я.
Свекровь посмотрела на меня так, будто вопрос был странным.
— Жена себя прокормит. Ты же работаешь.
Виктор удовлетворённо кивнул. Вид у него был такой, словно он наконец-то привёл свидетеля защиты. Двое против одной. Почти как в суде, где обвиняемый пришёл с адвокатом, а мне даже не собирались давать слово.
Но я всё-таки заговорила.
— Надежда Викторовна, вы знаете, сколько Виктор перевёл бывшей жене за последний год? — спросила я и сама удивилась, насколько ровно прозвучал мой голос.
Она застыла с ложкой в руке.
— Сколько?
— Почти восемьдесят тысяч гривен. За год. А мне на день рождения — пять хризантем за двести гривен.
Ольга подняла на меня глаза. Виктор побагровел — сначала шея, потом уши, потом виски. Краснота разливалась по лицу, будто ожог.
— Марина, ты вообще понимаешь, что несёшь? — процедил он сквозь зубы.
— Понимаю. Восемь переводов. Я подняла выписку и всё сложила. Хочешь — прямо сейчас покажу.
Надежда Викторовна молчала. Ольга отодвинула тарелку чуть в сторону. В комнате стало настолько тихо, что я услышала, как на кухне капает кран: размеренно, раз в несколько секунд.
— Ты всё переворачиваешь, — пробормотал Виктор. — Это не имеет отношения к Алине. Это для ребёнка.
— Для ребёнка? Шестнадцать тысяч на Новый год — это ребёнку? Восемь тысяч на кроссовки — какому пятнадцатилетнему мальчику нужны такие кроссовки?
— Хватит! — он ударил ладонью по столу, и посуда коротко звякнула.
— Нет, Виктор. Не хватит. Потому что уже три года я заправляю свою машину, на которой ездишь ты, и тяну расходы, которые давно должен был взять на себя ты.
