— Алексей, квартира ведь твоя, — Марина Игоревна опустила чашку на блюдце, и тонкий фарфор резко звякнул. — Именно твоя. Не её.
Я сидела напротив, не произнося ни слова. Алексей тоже молчал: лениво водил ложечкой по сахару на дне чашки и упорно смотрел в столешницу. За окном моросил холодный октябрьский дождь, на подоконнике подсыхала герань, а свекровь уже в третий раз за этот вечер заводила один и тот же разговор.
Ту квартиру — однокомнатную, на четвёртом этаже старой кирпичной пятиэтажки — я приобрела в две тысячи шестнадцатом году. За три года до нашей с Алексеем росписи. Пять лет я откладывала на неё, работая корректором в издательстве. Каждый месяц старалась отложить двенадцать-пятнадцать тысяч. Иногда выходило меньше. Бывало, не удавалось отложить вообще ничего: нужно было платить за съёмную комнату, покупать продукты, как-то жить. Но я всё равно собирала. Четыре года подряд никуда не ездила в отпуск. Одно и то же зимнее пальто носила шесть сезонов, пока подкладка окончательно не разлезлась.
И теперь Марина Игоревна сидела в нашей с Алексеем двухкомнатной квартире, пила чай из моих чашек и уверенно внушала моему мужу, что жильё, купленное на мои деньги, на самом деле принадлежит ему.
— Мам, прекрати уже, — Алексей наконец поднял глаза. — Ольга тебе сто раз объясняла: она купила эту квартиру ещё до нашего брака.
— До брака, после брака — какая, в сущности, разница? — Марина Игоревна раздражённо махнула рукой. Бирюзовое кольцо на её пальце сверкнуло под лампой. — Вы муж и жена. Значит, всё должно быть общим.
— Оно не общее, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — По документам квартира моя.
— Ой, документы! — свекровь презрительно фыркнула. — Бумажки это всё. А семья — вот что настоящее. У Светланы Андреевны, моей приятельницы, всё давно оформлено на сына. Она сразу переписала. Потому что нормальная женщина и понимает, как правильно.
— Светлана Андреевна может поступать как хочет. А это моя квартира.
— Ольга, ну ты прямо как посторонняя, — Марина Игоревна укоризненно покачала головой. — Дай мне хотя бы ключ. На всякий случай. Вдруг трубу прорвёт, зальёт соседей. Кто туда помчится?
Алексей посмотрел на меня. Этот взгляд я знала слишком хорошо: «ну уступи, тебе что, жалко, иначе она не отстанет». За семь лет я успела выучить его до мельчайших оттенков.
— Ладно, — сказала я. — Один ключ. Только на случай аварии.
Марина Игоревна улыбнулась. Так улыбается человек, который добился первой уступки и уже мысленно прикидывает, какую попросить следующей.
Я поправила очки на переносице и ушла на кухню мыть посуду. Руки у меня не дрожали, движения были ровными и привычными. Но где-то глубоко в груди шевельнулось неприятное, острое чувство — будто я случайно проглотила рыбью косточку и не сразу это поняла.
Через три дня Алексей сообщил, что его мать сделала дубликат ключа и передала его племяннику Кириллу. Как она выразилась, «на всякий случай».
Я спросила:
— И какой именно случай предполагает, что Кириллу понадобится ключ от моей квартиры?
Алексей лишь пожал плечами:
— Мама так решила.
Я ничего не ответила. Зато папку с документами — договор купли-продажи, свидетельство, техпаспорт — переложила из нижнего ящика комода в верхний. Туда Марина Игоревна обычно не заглядывала. Во всяком случае, пока.
Кирилл позвонил спустя две недели. Ему было тридцать два, он трудился автослесарем и жил один в однокомнатной квартире на противоположном конце города.
— Ольга Викторовна, тётя Марина сказала, что я могу у вас немного пожить, — начал он бодро. — У меня ремонт, на кухне плитку кладут. Пыль, шум, грохот — находиться невозможно. Неделю-другую перекантуюсь, нормально?
Я уже готова была ответить «нет». Даже вдохнула, чтобы произнести это вслух. Но рядом стоял Алексей и снова смотрел на меня тем самым умоляюще-усталым взглядом.
— Неделю, — сказала я. — Одну.
— Конечно, Ольга Викторовна. Неделя, ну максимум дней десять.
Кирилл въехал в понедельник. С собой он притащил два чемодана, кота в переноске и свёрток с гаечными ключами, завёрнутыми в промасленную тряпку. Я показала ему, где стиральная машинка, где счётчики, куда выносить мусор во дворе. Отдельно попросила не курить в квартире.
Он кивнул широко и уверенно — так кивают люди, которые уже заранее решили, что поступят по-своему.
Прошла неделя. Я набрала его номер.
— Кирилл, как там у тебя? Плитку закончили?
— Да нет, затянулось немного. Ещё пару дней надо.
Эти «пару дней» незаметно превратились во вторую неделю. Потом началась третья. После работы я не выдержала и заехала в квартиру проверить, что там происходит. Ключ в замке повернулся с усилием, словно в скважину совали что-то кривое или неподходящее.
На кухне меня встретили пять пустых пивных бутылок. В раковине громоздилась гора тарелок с засохшими остатками еды. На плите застыл жир — рыжими потёками от конфорки почти до самой стены. В комнате Кирилл передвинул мой книжный шкаф к окну и оставил на ламинате длинную царапину. Борозда тянулась от стены до подоконника, сантиметров на семьдесят: глубокая, белёсая, особенно заметная на светло-коричневом полу.
Кот разодрал угол дивана. Обивка висела рваными лоскутами, изнутри торчал серый наполнитель. На подоконнике стояла пепельница, доверху набитая окурками, а оконная рама успела пожелтеть от никотинового дыма.
Я несколько минут просто стояла посреди комнаты. Потом провела пальцем по царапине на полу, посмотрела на искалеченный диван и начала считать про себя: перестелить ламинат — тысяч пятнадцать, перетянуть диван — ещё около восьми, и отдельной строкой — генеральная уборка.
