Но за дверью оказался вовсе не Алексей.
На пороге стояла Марина Игоревна. Как всегда, без звонка заранее, без предупреждения, будто моя квартира была продолжением её прихожей. Пальто распахнуто, в руке — пакет с яблоками.
Она шагнула внутрь, сразу заметила за столом Анастасию и даже не поздоровалась. Вместо этого громко, с каким-то почти радостным возмущением произнесла:
— О, Анастасия! Как удачно, что ты здесь. Ты вообще в курсе, что Ольга живёт в чужой квартире, а свою однокомнатную держит пустой? От жадности, между прочим.
Анастасия закашлялась, подавившись кофе. Чашку она поставила на блюдце так резко, что ложечка звякнула.
— Марина Игоревна, эта квартира моя, — сказала я.
Голос у меня получился спокойным. Даже слишком. Зато уши мгновенно запылали.
— Ой, твоя! — махнула она рукой. — Ты за Алексея замуж вышла, значит, всё теперь общее. А ты сидишь на этой однушке, как собака на сене. Сама не пользуешься и другим не даёшь. Правда ведь, Анастасия? Ну скажи сама, разве это нормально — прятать от мужа квартиру?
Анастасия посмотрела на меня, потом на неё и тихо произнесла:
— Я, пожалуй, пойду.
Она поднялась, быстро накинула куртку, кивнула мне одними глазами и вышла. С Мариной Игоревной она не попрощалась. Дверь за ней закрылась почти бесшумно, мягко, но для меня этот звук прозвучал как пощёчина.
Мне стало невыносимо жарко. Не от злости даже — от унижения. От того самого липкого стыда, который сначала сжимает живот, а потом поднимается к горлу. Свекровь оскорбила меня при подруге. У меня дома. За моим столом. Пока на плите ещё стояла турка с кофе, который я варила не для неё.
Марина Игоревна, ничуть не смутившись, устроилась на месте Анастасии, долила себе остатки кофе и продолжила таким тоном, будто ничего особенного не произошло:
— Вот видишь? Анастасия тоже растерялась, потому что понимает: ты неправа, Ольга. Любая нормальная жена давно бы всё переоформила как положено.
— Марина Игоревна, уйдите, пожалуйста, — сказала я.
Она уставилась на меня с искренним изумлением, словно я попросила её выйти в окно.
— Что?
— Я прошу вас уйти. Вы пришли без приглашения и начали оскорблять меня при моей гостье. Обсуждать это дальше я не намерена.
Она поднялась не сразу. Сначала долго и демонстративно застёгивала пальто, потом взяла свой пакет с яблоками, будто я могла на него посягнуть.
— Алексей ещё узнает, как ты разговариваешь с его матерью, — бросила она напоследок.
Дверь хлопнула.
Я вернулась к столу и села на тот самый стул, где минуту назад сидела Анастасия. Обхватила её остывшую чашку обеими ладонями. Пальцы у меня не дрожали, но внутри всё было тесным и горячим, словно грудь перетянули ремнём.
Когда Алексей вечером пришёл с работы, я промолчала. Не стала пересказывать ему случившееся. Он всё равно не вмешался бы. Семь лет брака — достаточный срок, чтобы перестать ждать от человека того, чего он никогда не делал.
Я открыла комод и достала папку с документами. Разложила бумаги на кухонном столе: договор купли-продажи, свидетельство о регистрации права, техпаспорт. На каждом листе стояло моё имя.
Три года назад мне довелось вычитывать справочник по семейному праву. Тогда я хорошо запомнила статью тридцать шесть Семейного кодекса: имущество, купленное до брака, считается личной собственностью того супруга, который его приобрёл. Оно не является совместно нажитым, не делится, и распоряжаться им владелец может по собственному усмотрению.
Помню, тогда я ещё усмехнулась: надо бы показать эту норму Марине Игоревне.
Теперь же мысль была совсем другой.
Утром я набрала номер риелтора.
На продажу ушло два месяца. Покупатели появились уже через три недели: молодые супруги, обоим по двадцать семь, первая собственная квартира. Торговаться они почти не стали. Цена — три миллиона двести тысяч. Сделку провели через нотариуса, с документами проблем не возникло, обременений не было. Пятнадцатого сентября деньги поступили на мой счёт.
Алексею я ничего не сказала. Не потому, что собиралась что-то скрывать ради самой тайны. Просто я прекрасно знала: вечером того же дня он всё перескажет Марине Игоревне. Не со зла. Он вообще не умел держать от матери ничего — ни крупного, ни мелкого. Какой зуб у меня болел, сколько мне дали премии, что мы ели в среду на ужин — всё это становилось ей известно.
Если бы Марина Игоревна узнала о продаже заранее, она устроила бы такое давление, что до нотариуса мы бы не дошли. Начались бы звонки Алексею по пять раз за день, рыдания, обвинения, разговоры о том, что «мать этого не переживёт» и «как ты позволяешь этой женщине продавать твоё жильё».
Поэтому я молчала. Два месяца ходила на работу, правила чужие рукописи, варила супы, жарила котлеты, улыбалась мужу. А внутри носила своё решение — тяжёлое, гладкое, как камень в кармане пальто.
Потом пришёл ноябрь, а вместе с ним — день рождения Марины Игоревны. Ей исполнялось семьдесят три. Отмечать она решила у себя, в трёхкомнатной квартире, которую когда-то, ещё в восемьдесят девятом, получила от завода.
В большой комнате поставили два стола вместе. Гостей набралось двенадцать человек: сестра Алексея Ирина с мужем, двоюродный брат Роман, три подруги Марины Игоревны, среди них Светлана Андреевна, соседка Елена Павловна с тортом, племянник Кирилл — тот самый, уже без кота, — и ещё несколько дальних родственников со стороны её покойного мужа.
Я пришла с утра помогать. Нарезала целые миски салатов: оливье, селёдку под шубой и винегрет. Почистила два килограмма картошки. Полтора часа стояла у плиты над гуляшом, пока Марина Игоревна переставляла бокалы и разглаживала скатерть. Алексей таскал из спальни стулья. Слова «спасибо» я, разумеется, не услышала, но к тому времени уже перестала вести такой счёт.
За стол сели в три. Ели, выпивали, произносили тосты. Алексей поднялся с бокалом и сказал про маму, которая «всегда держит семью вместе». Светлана Андреевна похвалила маринованные огурцы. Кирилл молча налегал на гуляш: после истории с квартирой он почти не разговаривал со мной. Я тоже подняла бокал вместе со всеми, но тост говорить не стала.
После второго блюда — гуляша с картофельным пюре — Марина Игоревна поднялась из-за стола.
