Уборка после табачного дыма — ещё тысячи три, если звать клининговую службу. В сумме выходило двадцать шесть тысяч рублей. И всё это за какие-то три недели, пока посторонний человек бесплатно жил в моей квартире.
Я набрала Алексея.
— Оль, да чего ты так завелась? — он что-то жевал, и в трубке явственно раздавалось неприятное чавканье. — Кирилл же свой, родственник.
— Алексей, у меня ламинат весь в царапинах. Диван разодран. Кухня выглядит так, будто там пожар тушили. За три недели он даже мусор ни разу не вынес.
— Ну, я с ним поговорю.
— Не нужно. Я сама разберусь.
В субботу утром я поехала к Кириллу. Дверь он открыл в одних трусах и растянутой майке. Из комнаты орала музыка — какой-то рэп с такими басами, что вибрировала даже дверная ручка.
— О, Ольга Викторовна! — расплылся он в улыбке, будто это была его жилплощадь, а я заглянула к нему в гости. — Кофе хотите?
— Кирилл, — я даже не зашла внутрь. Осталась стоять на лестничной площадке, с сумкой на плече. — Когда у тебя заканчивается ремонт?
— Ну… плитку уже положили, только в коридоре обои остались. Может, ещё пару недель.
— Кирилл, у тебя есть три дня. В среду квартира должна быть освобождена и приведена в порядок.
Улыбка у него с лица сползла.
— Подождите, тётя Марина же говорила, что можно жить, сколько понадобится. Это ведь квартира Алексея.
Я вынула из сумки копию свидетельства о регистрации, развернула лист и показала ему. Не дала в руки — именно показала.
— Видишь, чьё имя здесь указано? Ольга Викторовна. Не Алексей. До среды, Кирилл. Три дня.
Он сначала открыл рот, потом снова его закрыл. Перевёл взгляд с бумаги на меня.
— Ну ладно, — пробормотал он. — А тётя Марина в курсе?
— Тётя Марина не является собственником.
За вещами он приехал во вторник. На прощание кот нагадил в прихожей — прямо на коврик, который я в прошлом году купила за восемьсот рублей. Я вымыла полы, выбросила коврик и ещё раз прошлась по квартире взглядом. Царапина на ламинате, разодранная обивка дивана, пожелтевшая оконная рама. Кирилл не оплатил ничего. И даже не предложил.
Я вызвала мастера и сменила замок. Новых ключей сделала два экземпляра — оба оставила себе. Марине Игоревне ключ не отдала.
Через пару дней она позвонила.
— Ольга, Кирилл говорит, ты замок поменяла. Это что ещё такое?
— Да, поменяла.
— А мне ключ?
— Нет, Марина Игоревна.
На том конце повисла пауза. Я слышала её дыхание — тяжёлое, с тихим свистом.
— Ольга, ты что, от семьи теперь закрываешься?
— Я закрываю свою квартиру. Вы поселили туда человека, не спросив моего разрешения. Он прожил там три недели, испортил пол и мебель. Ремонт мне обошёлся в двадцать шесть тысяч рублей. Ключи от квартиры будут только у меня.
— Алексей об этом узнает.
— Алексей уже знает.
Она резко бросила трубку. В динамике потянулись ровные длинные гудки. Я сидела на кухне, телефон лежал передо мной экраном вниз. Руки у меня не тряслись. Зато внутри будто что-то щёлкнуло — словно оборвалась тонкая леска, на которой все эти семь лет держалась моя вежливость.
С Мариной Игоревной я столкнулась снова через десять дней. Она явилась к нам на ужин без звонка и предупреждения. В руках держала банку домашних солёных огурцов, а выражение лица у неё было такое, с каким обычно зачитывают обвинительный приговор. Алексей открыл дверь, помог ей снять пальто. Она прошла на кухню, уселась за стол, аккуратно сложила руки — на правой бирюзовое кольцо, на левой часы — и впилась в меня взглядом.
— Ольга, ты ведёшь себя некрасиво.
Я поставила перед ней тарелку борща. Полтора часа у плиты, между прочим.
— В чём именно?
— В самом прямом смысле. Квартира стоит пустая. Ты там не живёшь, не сдаёшь её. Держишь про запас, как запасной аэродром. А Алексею от неё могла бы быть польза.
— Марина Игоревна, она не пустует. Там мои вещи, я приезжаю туда каждую неделю. И каждый месяц оплачиваю коммуналку — четыре тысячи восемьсот рублей, плюс налог на имущество.
— Ой, велика сумма, четыре тысячи.
— За семь лет набежало больше четырёхсот тысяч. Моих денег. Из моей зарплаты. Алексей туда не вложил ни рубля.
Она отодвинула тарелку с борщом. Даже ложку не взяла.
— Не начинай мне тут бухгалтерию. Я о семье говорю, а ты всё деньгами меряешь.
— А я говорю о справедливости, — ответила я и села напротив. — Кто платит, тот и принимает решения.
— Вот! — Марина Игоревна подняла указательный палец. — Вот в этом вся твоя беда. Ты всё считаешь. Нормальные жёны так не делают.
Алексей сидел рядом и молча ел хлеб с маслом. Не сказал ни слова. За семь лет я уже успела привыкнуть: он никогда не становился ни на мою сторону, ни на сторону матери. Просто сидел, жевал и ждал, пока буря сама уляжется.
Марина Игоревна просидела у нас ещё минут сорок. Успела рассказать, что у Светланы Андреевны невестка «даже дачу на сына переписала, и ничего, живут душа в душу». Повторила, что «приличные жёны так не поступают». И добавила, что «Алексей заслуживает к себе другого отношения». Борща она так и не попробовала. Свою банку с огурцами забрала обратно — «раз ты такая, нечего мои огурцы есть» — и ушла.
А спустя неделю произошло то, после чего я окончательно перестала молчать.
Мы с подругой Анастасией сидели у меня на кухне и пили кофе. Она зашла после работы, уставшая, и рассказывала про нового начальника, который в служебных письмах упорно путал «надо» и «нада». Я смеялась — профессиональная деформация давала о себе знать. В этот момент прозвенел звонок в дверь. Я пошла открывать, даже не спросив кто там: решила, что Алексей снова забыл ключи.
