— За страховку, за техосмотр, за стоянку. А ты тем временем отправляешь мои деньги — наши с тобой общие деньги — своей бывшей. И после этого просишь меня «немного потерпеть».
Виктор резко отодвинул стул, поднялся и, не глядя ни на кого, вышел в прихожую. Через пару секунд послышалось, как он натягивает обувь. Потом глухо хлопнула входная дверь.
Надежда Викторовна долго смотрела на меня, будто пыталась понять, не перегнула ли я палку.
— Зачем же ты так, при всех? — тихо спросила она.
— Потому что когда я пыталась поговорить с ним дома, он просто уходил в другую комнату, — ответила я.
Ольга осторожно коснулась моей руки.
— Восемьдесят тысяч? — почти беззвучно переспросила она.
— Это только за один год, — сказала я. — А помогает он Алине уже четвёртый.
Назад мы ехали в полной тишине. Виктор вёл мою машину и так вцепился в руль, что пальцы у него побелели. Я отвернулась к окну и машинально считала фонари вдоль объездной. До поворота к нашему дому их оказалось восемнадцать. Пустяки, конечно. Но я ведь привыкла считать всё. Я же, по его словам, «дрожу над копейками».
Дома Виктор швырнул ключи от машины на тумбочку в прихожей и молча скрылся в спальне. Я задержалась у входа, подняла связку — она ещё хранила тепло его ладони — и опустила её в свою сумку.
За последние три года это был первый вечер, когда ключи от моей машины оказались у меня. И странно: маленькая связка с потёртым брелоком, спрятанная в подкладке сумки, вдруг показалась мне чем-то абсолютно правильным. Я даже выдохнула свободнее.
Виктор, правда, ещё не знал, что ключи теперь не на тумбочке. Пока не знал. А мне нужно было понять, как действовать дальше, потому что одна мысль засела в голове занозой: если за один год он отдал восемьдесят тысяч, то сколько набежало за четыре? Я достала калькулятор.
Сообщение пришло в четверг. Виктор оставил телефон на кухонном столе и ушёл в душ. Аппарат лежал экраном вверх, прямо возле моей чашки. Я не собиралась ничего проверять. Даже не думала брать его в руки. Но экран вспыхнул сам, и текст уведомления полностью высветился на нём.
«Алиночка, это вам на Турцию. Отдохни с Егором. 80 000 грн. Если понадобится — переведу ещё. Целую. В.»
Восемьдесят тысяч. Одним платежом. На отдых бывшей жены и его сына. В Турцию.
А мне он сказал: «В этом году без моря, потерпи».
Я перечитала сообщение несколько раз. Буквы не плыли перед глазами. Наоборот, каждая стояла резко и ясно, как цифры в бухгалтерском документе, где ничего уже не оспоришь. Восемьдесят тысяч. Алиночка. Целую. В.
Пальцы так сжали чашку, что ручка больно вдавилась в ладонь. Я аккуратно поставила её на стол и подошла к окну. Во дворе под ветром раскачивались деревья, по дорожке мальчишка из соседнего подъезда гонял на самокате. Самый обычный четверг. Самый обычный день. И восемьдесят тысяч, отправленные в Турцию.
Я начала считать. Не в голове — на листке. Так же, как на работе, когда сверяю загрузку машины: позиция, цена, итог.
За четыре года Виктор перечислил Алине — по крайней мере, из того, что я видела по нашему общему счёту, — примерно сто шестьдесят тысяч мелкими переводами. Плюс сегодняшние восемьдесят. Итого — двести сорок тысяч. За четыре года. Сколько ушло с карты, к которой у меня никогда не было доступа, я не знала. Но двести сорок тысяч — это только подтверждённая сумма.
Двести сорок тысяч — это два нормальных отпуска на двоих в приличном отеле. Это коридор, который уже третий год стоит с голыми бетонными стенами. Это половина стоимости моей машины — той самой, на которой каждый день ездит он.
Виктор вышел из ванной. Волосы мокрые, на плечах полотенце, халат распахнут. Он заметил меня у окна, взял со стола телефон, скользнул взглядом по экрану и быстро сунул его в карман.
— Ты перевёл Алине восемьдесят тысяч, — сказала я.
Он даже не дёрнулся. Не обернулся сразу. Просто стал завязывать пояс халата и ровным голосом ответил:
— Егор давно нигде не был. Ребёнку нужно море.
— Мне тоже нужно море. Но мне ты сказал потерпеть.
— Это не одно и то же.
— А в чём разница?
— Марина, не начинай.
— Двести сорок тысяч, Виктор. За четыре года. Я посчитала. И это только через наш общий счёт. Ты ни разу не спросил, можно ли так распоряжаться нашими деньгами.
Только тогда он повернулся. После душа глаза у него были влажные, ладони мягкие — руками он давно уже не работал. Пальцы потянулись к вороту халата, и я сразу подумала: сейчас будет поправлять. Он всегда так делал, когда собирался соврать.
— Я отец, — произнёс он. — У меня есть обязанности. Ты должна была это понимать, когда выходила за меня.
— Обязанности перед сыном — да. А перед бывшей женой? «Алиночка, целую» — это тоже часть отцовского долга?
Виктор заметно побледнел. Губы сжались в тонкую линию.
— Ты читала мои сообщения.
— Нет. Оно само появилось на экране. На телефоне, который ты оставил на кухонном столе рядом с моей чашкой. Ты даже не прячешь это, значит, считаешь, что всё нормально.
