Тарас всё это время стоял в проёме, не вмешиваясь, но, судя по выражению лица, слышал каждое слово. Лоб нахмурен, губы сжаты.
— Мама права. Это жадность, — глухо произнёс он.
— Нет. Это расчётливость. И это не одно и то же.
— Три тысячи гривен с человека — за что вообще?
Я молча поднялась, достала из ящика папку с бумагами и вернулась к столу.
— Смотри. Счета за свет. Бойлер потребляет по четыре киловатта в час. Вот платёжки за воду — у нас скважина, насос, ежегодное обслуживание обходится в пятнадцать тысяч гривен. Дрова — восемь кубов на зиму, это двадцать четыре тысячи. Баня, перекрытая крыша, новые окна, мебель, посуда.
Я разложила документы перед ним веером.
— За три года я вложила в дом полтора миллиона гривен. И это без учёта самой недвижимости. Три тысячи в сутки — это даже не прибыль. Это попытка хоть частично компенсировать расходы.
Он перебирал чеки, хмурился, всматривался в цифры. Спорить было не с чем — всё подтверждено.
— Но это же родные люди…
— Родные, которые не удосужились даже поблагодарить за приглашение. Просто решили, что могут заявиться в любой момент и пользоваться всем, как своим.
Тарас тяжело опустился на стул, прикрыл лицо ладонями. Я сварила кофе, поставила перед ним чашку. Несколько минут мы сидели в тишине, слушая, как на стене монотонно щёлкают часы.
— Знаешь, что самое неприятное? — наконец сказал он.
— Что именно?
— То, что ты права. Мама действительно решила, что ей всё позволено. Ни звонка заранее, ни вопроса. Просто привезла всех и ожидала, что ты будешь их обслуживать.
Я не перебивала. Ему важно было самому это проговорить.
— Я никогда не умел ей отказывать, — продолжил он. — Позвонит — мчусь. Попросит — отдаю. А потом ты закрываешь мои долги. Помнишь кредит?
— Восемьдесят тысяч гривен. В прошлом году, — напомнила я.
— Я даже не подумал, что половину придётся платить тебе.
В этот момент у него зазвонил телефон. На экране — Оксана. Он посмотрел, помедлил и отклонил вызов. Затем быстро набрал сообщение и показал мне:
«Мама, Анна права. Нужно было сначала спросить. В следующий раз предупреждайте заранее».
Отправил и выключил телефон.
— Теперь начнётся спектакль, — криво усмехнулся он. — Сначала обида, потом подключится Людмила, затем Назар. И, конечно, София вспомнит про интернет.
— Скажи ей пароль за двести гривен, — хмыкнула я.
Мы остались на веранде до обеда. Читали, иногда переглядывались, почти не разговаривали. На участке стояла прозрачная, звенящая тишина — лишь ветер проходился по верхушкам сосен. Я занялась грядками, Тарас наконец-то починил калитку, которую откладывал уже пару месяцев.
Вечером он сам взялся за ужин: разжёг мангал, пожарил мясо, нарезал салат. Мы сидели вдвоём, с бокалами вина, и смотрели, как солнце медленно тонет за лесом.
— Мне нравится так, — тихо сказал он.
— Как?
— Спокойно. Без мамы, без Назара, без визгов Софии.
Я подняла бокал.
— За спокойствие.
— И за твоё умение вовремя сказать «нет».
Мы чокнулись. Над столом жужжали комары, вдалеке крикнула сова. Дом был наш, вечер — наш, и эта тишина принадлежала только нам.
Где-то там, вероятно, Оксана уже рассказывала Руслану из Медвежьего угла о неблагодарной невестке.
На следующий день Тарас включил телефон. Двадцать три пропущенных, четыре десятка сообщений. Он пролистал их, скривился и снова отключил аппарат.
— Назар пишет, что я предал семью. Людмила — что мама не спит от переживаний. София просит пароль от Wi‑Fi.
— Предложи тариф «семейный» — двести гривен в сутки, — улыбнулась я.
Неделя прошла удивительно спокойно. Он ездил на речку с удочкой, я занималась огородом. Вечерами мы подолгу сидели на веранде, болтали ни о чём. Тарас будто изменился — стал мягче, расслабленнее, без постоянного внутреннего напряжения и чувства вины.
В субботу к калитке подъехала машина. Оксана вышла одна — без «родственного десанта». Некоторое время постояла, потом решительно вошла во двор.
— Тарас дома? — спросила она.
— На речке.
Она кивнула, прошла к лавочке у дома и присела. Я молча продолжила полоть грядки, делая вид, что полностью занята и не замечаю, как она собирается с мыслями.
