— Трещина, — коротко ответил Тарас, опускаясь на стул и устало проводя ладонью по лицу. — Наложили гипс. Ей нельзя оставаться одной, возраст всё-таки. Вдруг снова упадёт. Я поживу у неё пару недель.
Оксана даже не сразу осознала смысл сказанного.
— В смысле — поживёшь? — медленно переспросила она. — А я тогда как?
Он взглянул на неё так, будто она задала странный, почти детский вопрос.
— А что ты? Ты взрослая, справишься. У тебя просто перелом. А у мамы — годы. За ней нужен постоянный присмотр. Я куплю лекарства, приготовлю ей поесть, буду кормить. Всё организую. А ты как-нибудь сама.
Оксана попыталась что-то сказать, но слова словно застряли в горле. Перед внутренним взглядом всплыла прошедшая неделя: переваренные макароны с подгоревшим запахом, немытая посуда в раковине, его равнодушная фигура на диване и фраза «ты же целыми днями дома». И теперь — «приготовлю», «покормлю», «нужен присмотр».
— Я тебя не узнаю, — тихо произнесла она, ощущая, как внутри нарастает холодная, обжигающая злость. — За эту неделю ты ни разу не сварил нормального ужина и даже тарелку за собой не сполоснул. А для мамы — пожалуйста?
— Оксана, не начинай, — резко оборвал её Тарас, запихивая в сумку одежду. — Это моя мать. У нас с ней особая связь. А ты сильная, ты справишься. И вообще, я тебе не нянька. Мы оба взрослые люди.
— А она? — голос женщины дрогнул. — Она разве не взрослая?
— Она — моя мать! — вспыхнул он. — Всё, разговор закрыт. Я буду звонить, проверять. Если что — привезу тебе еды.
Дверь захлопнулась так громко, что в комнате задрожало стекло. В квартире стало непривычно пусто и гулко. Гипс неприятно тянул ногу, но боль внутри, под рёбрами, оказалась куда сильнее.
Оксана долго сидела, не двигаясь, глядя в одну точку. Ей отчётливо стало ясно: дело не в бытовой помощи. Дело в отношении. Для него жена — это тот, кто «должен справляться», потому что сильная. Мать же — центр внимания, заботы и самоотверженности. Эта разница жгла сильнее любой обиды.
Первые дни в одиночестве дались тяжело. Тарас, как и обещал, однажды привёз пакет с продуктами — колбасу, йогурты, пачку пельменей. Поставил его у двери и даже не вошёл, сославшись на то, что Надежда ждёт. На следующий день позвонил, спросил дежурное «как ты?» и, услышав короткое «нормально», поспешно попрощался.
Надежда Сергеевна, женщина властная и требовательная, с готовностью примерила на себя образ беспомощной страдалицы.
— Тарасик, подай подушку. Нет, не эту, другую! — командовала она с дивана. — Сделай мне чай с мятой. И в аптеку позвони, уточни насчёт мази. Почему суп пересолил? Ты же знаешь, я почти не ем соль!
Он метался по квартире, словно официант в переполненном ресторане: варил лёгкие бульоны, разминал картофель, менял повязки, читал вслух газету и терпеливо выслушивал бесконечные жалобы — на погоду, на соседей и, конечно, на невестку.
— Она тебя не ценит, сынок, — вздыхала Надежда. — Вон, без тебя прекрасно обходится. Значит, и раньше могла.
Тарас чувствовал себя значимым, нужным, почти героем. Там, рядом с матерью, его самооценка заметно крепла.
Звонки Оксане становились всё реже.
— Как нога?
— Терпимо.
— Продукты есть?
— Есть.
— Ладно, мне нужно маме компресс поставить.
И короткие гудки.
На десятый день своего «дежурства» Тарас приехал домой — за чистыми носками и таблетками от давления. Он открыл дверь своим ключом и замер на пороге.
В квартире было чисто и уютно. В воздухе стоял аромат свежего борща и выпечки.
На кухне за столом сидела Оксана. Гипс уже сняли, но она всё ещё слегка прихрамывала, опираясь на трость. Рядом с ней расположился её брат Роман с ноутбуком.
— О, Тарас! — Роман поднялся и протянул руку. — Привет. Мы тут с сестрой устроили небольшой обед. Она сказала, что одной скучно, вот я и приехал — помог прибраться, борщ сварили, пирог испекли.
