Олег медлил. Он аккуратно снял пиджак, повесил его на крючок и сделал вид, будто именно это сейчас важнее всего на свете. Взгляд его скользил по стенам, по потолку, по россыпи чёрных саморезов на полу, только бы не встречаться с глазами Оксаны. На висках выступили мелкие капли пота. Он тяжело выдохнул, опустился на низкий пуф у входа и с нарочитой неторопливостью принялся развязывать шнурки. Каждый узел он теребил так старательно, словно этим мог отсрочить неизбежность ответа.
— Оксан, ну зачем с порога устраивать сцену? — пробурчал он, уставившись на собственные носки. — Я с работы, как выжатый. Два часа в пробках простоял. А вы тут из ничего раздули проблему.
— Из ничего? — в её груди что‑то оборвалось, и на смену ярости пришёл холодный, звенящий презрительный покой. — Перед тобой вырванная дверь. Твоя мать хозяйничает на моей кухне с шуруповёртом. И это, по‑твоему, «ничего»? Ты сейчас же берёшь инструмент, возвращаешь дверь на место и собираешь её вещи. Завтра утром она уезжает. Навсегда.
С кухни донёсся громкий лязг посуды.
— Ой, подумаешь, трагедия! — раздался голос Тетяны Петровны. — Стоит дверь открытой, и что? Нечего вам запираться. Олег, иди ужинать, не слушай эти истерики. Я для вас стараюсь, чтобы в доме порядок был.
Олег снял второй ботинок, аккуратно поставил пару рядом, будто совершал сложный ритуал. Провёл ладонью по лицу, стирая пот, и наконец посмотрел на жену. В его взгляде не было ни твёрдости, ни готовности защищать границы семьи. Только привычный, въевшийся с детства страх перед матерью и раздражение на Оксану — за то, что она требует от него поступка.
Он переступил с ноги на ногу, одёрнул мятую рубашку и, криво усмехнувшись, произнёс фразу, которая прозвучала как приговор их браку:
— Мам, ну… может, и правда так лучше будет. Проветрится хоть. В спальне духота, вытяжка толком не работает. Пусть пока без двери постоит. Я потом замажу косяк, никто и не заметит. Чего ты кипятишься из‑за доски? Она же пожилой человек, у неё свои взгляды.
Оксана смотрела на него молча. Перед ней стоял не мужчина, с которым она собиралась выплачивать ипотеку, планировать детей и обустраивать будущее. Перед ней был безвольный, пустой человек, готовый пожертвовать её правом на личное пространство ради собственного спокойствия. Его слова повисли в воздухе, словно тяжёлый, удушливый дым. Он был согласен жить под круглосуточным контролем, лишь бы не вступать в конфликт с матерью.
Олег попытался изобразить примирительную улыбку, но она вышла жалкой и перекошенной. Он переминался в мокрых носках посреди коридора и ждал, что Оксана, как обычно, сама сгладит углы, немного повозмущается и уступит.
С кухни послышался скрип отодвигаемого стула. Тетяна Петровна решила закрепить победу своим появлением. Она вышла в проём, вытирая руки полотенцем. Лицо её блестело от самодовольства. Она окинула взглядом снятую дверь, прислонённую к стене, затем сына и, наконец, впилась глазами в невестку.
— Вот умница, сынок, правильно рассуждаешь, — пропела она, не скрывая торжества. — В доме должно быть светло и открыто. А то понастроили себе тайн. Иди, мой руки, я тебе подливу сделала, как ты любишь. А она пусть обижается, если характер такой. Проголодается — сама придёт. В моём доме всегда был порядок, и здесь я его наведу, раз уж вы не умеете жить по‑человечески.
Оксана даже не повернула головы в сторону свекрови. Всё её внимание было сосредоточено на муже. Она словно заново изучала его лицо — складки на лбу, опущенные плечи, бегущий взгляд. Как она могла раньше не замечать этой внутренней пустоты? Сколько раз она оправдывала его бездействие «мирным характером»? Теперь же, когда её элементарное право на уединение было растоптано, он не просто промолчал — он поддержал происходящее, прикрыв трусость нелепыми доводами про «воздух».
— Оксан, ну ты чего? — неуверенно произнёс он, делая попытку коснуться её руки. — Хочешь — завтра прикручу обратно. Или в выходные. Пойдём ужинать, мама старалась. Зачем из мелочи делать катастрофу? Мы взрослые люди, договоримся.
Она резко отдёрнула руку. От его прикосновения её буквально передёрнуло. Всё, что связывало их столько лет — совместные планы, ремонты, поездки, разговоры по ночам, — рассыпалось в эту минуту, как штукатурка вокруг выломанного проёма.
— «Воздуха больше будет», — тихо повторила она, медленно, отчётливо, будто пробуя слова на вкус.
Лицо её стало неподвижным, как маска. Ни слёз, ни крика. Только ледяная ясность.
— Проветрится. Замажешь.
Она произнесла это без упрёка, без истерики. Как констатацию факта. Точка невозврата уже пройдена. Всё, что было между ними, рухнуло не сейчас — просто сейчас стало видно обломки.
Оксана медленно развернулась. Она шла по коридору, словно сквозь плотный туман, мимо прислонённой к стене тяжёлой дубовой двери, мимо рассыпанных на полу саморезов и крошек белой штукатурки. Шагнула в пустой проём спальни. Когда‑то эта комната была её убежищем — тихим, закрытым миром, где пахло лавандовым кондиционером и её духами. Теперь же, лишённая двери, она выглядела оголённой, выставленной напоказ, беззащитной перед чужими взглядами.
