Я сидела напротив Назара и пыталась понять, во что, собственно, ввязалась. Ребёнок — совсем ещё мальчишка — едет один через половину страны. Куда? К кому? И с какой целью он показал мне тот снимок?
За стеклом тянулись поля, редкие посадки, деревушки. Сентябрь щедро разлил по листве золото и багрянец. Колёса отбивали ровный ритм, убаюкивающий, почти гипнотический. Этот стук обычно приносил мне покой, но сейчас спокойствие было только внешним — внутри всё настораживалось и собиралось в тугой узел.
Назар держался удивительно собранно. Он сидел прямо, почти по-взрослому, не ёрзал, не капризничал. Достал из рюкзака аккуратно упакованные в вощёную бумагу бутерброды, развернул их без единого лишнего движения, запил водой из бутылки. Ни растерянности, ни суеты. В его жестах было что‑то несоразмерное возрасту — будто передо мной не ребёнок, а маленький мужчина, оказавшийся в детском теле.
Когда стемнело, я включила лампу над своей полкой и раскрыла книгу, но читать так и не смогла. Страницы перелистывались сами по себе, а взгляд всё равно возвращался к нему. Он тоже не ложился. Привалившись к стенке, время от времени доставал фотографию. Я делала вид, что ничего не замечаю, но боковым зрением видела, как его губы едва заметно шевелятся, словно он беседует с кем‑то невидимым. От этого по коже пробегал холодок.
Что скрывается за этой поездкой? Вдруг он сбежал? А родители сейчас сходят с ума, обзванивают знакомых, полицию? Но билет оформлен официально, проводница проверила — всё по правилам. Значит, кто‑то из взрослых отправил его сознательно.
Я невольно вспомнила себя в его годы. Мне было двенадцать, когда мама впервые посадила меня в поезд до Винницы — к бабушке. В дорогу мне дали курицу в фольге и термос с чаем и строго-настрого наказали не вступать в разговоры с незнакомыми. Я тогда дрожала от страха, но в то же время чувствовала себя почти самостоятельной. На перроне бабушка встретила меня со слезами радости. Я знала, к кому еду, знала, что меня ждут. А Назар? Кто встречает его в Харькове? Тот самый мужчина со снимка? И почему он произнёс: «Я так думаю»? И что означает подпись: «Назару 2 месяца»?
Глубокой ночью, когда поезд уже прошёл Днепр, меня разбудил едва различимый шёпот. Сначала решила, что это сон. Но прислушалась — нет, звук настоящий. Назар не спал. Он сидел, подтянув колени, и говорил так тихо, что слова почти растворялись в темноте. Я затаилась, боясь даже повернуться.
— Я скоро буду, — различила я по движению губ. — Вы меня не знаете, а я вас знаю. Только дождитесь. Мама передаёт привет. Она вас помнит. Всегда помнила. Я везу вам подарок.
У меня перехватило дыхание. Он обращался к фотографии. К мужчине на ней. И в его голосе не было ни игры, ни детской фантазии — звучала серьёзность, почти торжественность. Я лежала неподвижно, чувствуя, как напряглись плечи. Кто этот человек? Почему мама «всегда помнила» его? И что за подарок везёт ему ребёнок?
До рассвета я так и не сомкнула глаз. Мысли путались. Может, дальний родственник? Старый друг семьи? Но тогда почему Назар сказал, что никогда его не видел? И отчего он отправился один, без матери? Чем дольше я размышляла, тем больше возникало вопросов — и ни одного ответа.
Утро встретило нас серым светом, разливавшимся по пустым полям. Назар проснулся, потянулся, как котёнок, и, заметив, что я бодрствую, неловко улыбнулся.
— Доброе утро, — тихо сказал он.
— Доброе. Выспался?
— Да. А вы?
— Тоже, — соврала я, хотя голова гудела от бессонной ночи. Немного помолчав, я всё же решилась: — Послушай… я случайно проснулась ночью и слышала, как ты разговаривал. Прости, я не хотела подслушивать.
Он сразу притих. Взгляд опустился, пальцы крепче сжали край одеяла. Я испугалась, что переступила границу, что он сейчас замкнётся и больше не произнесёт ни слова. Но спустя мгновение Назар поднял глаза — спокойно, без упрёка.
— Ничего страшного, — произнёс он мягко. — Я знаю, что вы не плохая. Я видел, как вы на меня смотрели.
Он чуть заметно улыбнулся и, будто собираясь продолжить, сделал глубокий вдох.
