Я понимала: впереди будет не просто семейный ужин, а проверка на прочность.
— У меня ещё многое не доведено до ума, — попыталась я тогда возразить.
— Мы не на инспекцию едем, Оксана, — отрезала мама. — Мы к тебе. Всё‑таки родные.
Слово «всё‑таки» она произнесла так, будто напоминала о неком обязательстве, которое я обязана выполнять без обсуждений.
Спорить не стала.
Первого мая к калитке подъехала машина. Приехали все: мама, Тарас с Оленой, их одиннадцатилетний Артём и даже тётя Валентина из Харькова — мамина сестра, которая за последние годы ограничивалась открыткой ко дню рождения.
Я вышла встречать их в светлом льняном платье — простом, сшитом на заказ у местной мастерицы. Накануне Михайло помог расставить стол прямо в саду, натянул лёгкий тент от солнца, вынес из дома два плетёных кресла.
— Ух ты! — первым влетел во двор Артём. — Мам, смотри, гамак!
Он тут же помчался к яблоням. Остальные заходили степенно, будто переступали порог чужого учреждения.
Мама осматривалась цепко, внимательно, как проверяющий. Тарас шагал следом, сложив руки на груди. Олена несла контейнер с салатом. Тётя Валентина щурилась и повторяла: «Ну что ж, посмотрим…»
Я устроила для них маленькую экскурсию. Показала две комнаты, объединённую кухню с гостиной, печь, которую мы с Михайло облицевали изразцами, найденными по случаю на стройбазе. Клумбы, теплицу со шпинатом и редисом. Вдоль забора — двенадцать кустов малины, аккуратно подвязанных.
— Ты это сама осилила? — удивилась Валентина.
— Не одна, — честно ответила я.
— С кем? — мгновенно уточнила мама.
— Сосед помогал. И подруга приезжала.
Имя Михайло я пока не произнесла. Решила — позже.
Тарас зачем‑то постучал по стенам, заглянул к счётчику. Олена восхищалась искренне — по‑настоящему, без привычной иронии. Валентина попросила рецепт моего «фирменного» варенья, хотя я ещё ни одной банки не закатала.
Мама же молчала.
Она прошлась по комнатам, провела пальцем по подоконнику, будто искала пыль, затем опустилась в кресло и произнесла:
— Напрасно ты это затеяла.
Я в это время раскладывала тарелки.
— Почему?
— Потому что одной женщине такую ношу не вытянуть. Сейчас у тебя азарт. А что будет осенью? Дожди, сырость, печь начнёт чадить, деньги уйдут. В городе хоть жизнь, люди рядом. А здесь — тишина да заборы. С кем ты собираешься общаться?
— Например, со мной.
Мы все обернулись. Михайло вошёл через приоткрытую калитку — я и правда забыла её защёлкнуть. В руках у него был ящик с рассадой томатов из теплицы его знакомого. Рабочая куртка, ладони в земле, спокойная улыбка.
Он поставил ящик на лавку.
— Я Михайло. Помогаю Оксане. Вы, наверное, её мама?
Мама не ответила. Она смотрела на него долго и пристально — на простую одежду, на крепкие, обветренные руки — и в её взгляде уже читалось решение. Мгновенное, бытовое: не тот.
— Мам, это мой гость, — сказала я.
— Гость? — переспросила она с нажимом. — И часто такие гости бывают?
Тарас неловко кашлянул. Олена сделала вид, что что‑то срочно проверяет в телефоне. Артём раскачивался в гамаке так, что крепления поскрипывали.
— Да, часто, — ответила я. — И, кстати…
Я посмотрела на каждого. На тех, кто год назад называл моё решение блажью. Кто уверял, что я не справлюсь.
— Мы с Михайло решили быть вместе.
Повисла тишина.
Её разорвал вопль Артёма — он не удержался и свалился с гамака. Все кинулись к нему, заохали, начали отряхивать. Мой голос словно растворился в этой суете. Слова будто не прозвучали — их удобно было не услышать.
Но я не собиралась делать вид, что ничего не сказала.
Вечером, когда машина скрылась за поворотом и пыль медленно оседала на дороге, я стояла у калитки. Михайло подошёл сзади, тихо положил ладонь мне на плечо.
— Ты это серьёзно? — спросил он негромко. — Про «вместе»?
Я повернулась к нему. В волосах у висков поблёскивала седина, под ногтями ещё оставалась краска после покраски забора.
— Год назад здесь были заросли и полуразвалившаяся печь, — сказала я. — И я поняла одну вещь. Если человек хочет — он делает. А если не хочет — находит тысячу причин отказаться. Мои родные всегда находят причины. Для себя, для меня, для всех. Они называют это заботой.
Я вздохнула.
— Я устала быть для них проектом с оценками. Ждать, когда я оступлюсь. Не хочу больше жить под их прогнозами.
Михайло кивнул — без лишних слов. Похоже, ему было знакомо это чувство.
Через три дня раздался звонок. Мама говорила ровным, официальным тоном, будто зачитывала протокол, и в её голосе не осталось ни тени той суеты, что была у нас во дворе первого мая.
